Подарок на крыльце

Ноябрь в Вестерхейме шёл строго по расписанию: каждый день светлого времени становился короче предыдущего на четверть часа, и жители относились к этому с профессиональным спокойствием людей, которые знают, чем всё закончится. Мэйбл Лундгрен вывесила в магазине объявление «Лампочки, свечи, терпение», причём последнее было отдельной строкой и стоило дороже остальных.

Катла к этому времени освоила три вещи. Первая: блюдце на подоконнике должно быть полным к закату, иначе дом обижался и прятал её тапочки. Вторая: «я заметила» звучит гораздо лучше, если говорить его не в потолок, а в сторону конкретной вещи. Третья: на третьей иллюстрации лис никак не получался.

Он был готов, он стоял в снегу с поднятой лапой, ухо торчало как надо, глаза были умные и перепуганные. Но шерсть оставалась мёртвой. Катла перепробовала всё: умбру, сиену, кадмий, смешивала, разводила, стирала. Лис выходил то рыжим, как апельсин, то серым, как забытая под дождём тряпка. Три дня она ходила вокруг стола, как человек, у которого в голове играет мелодия, а он не может вспомнить следующую ноту.

На четвёртое утро она открыла дверь, чтобы выставить за порог пустую банку, и споткнулась.

На крыльце лежал свёрток. Берёзовая кора, перевязанная красной ниткой, аккуратный, как посылка от человека, который долго думал, что в неё положить. Катла присела на корточки, развязала нитку и замерла.

В свёртке было две вещи. Первая — жестяная коробка с карандашами, ровно двенадцать штук, и все они были заточены так, что хотелось попросить прощения за то, что ими придётся рисовать. Вторая — маленькая баночка с пигментом. Катла открыла крышку и почувствовала, как у неё внутри что-то отпустило. Цвет был охряный, тёплый, чуть пыльный. Такого цвета бывает трава на исландских фьордах в конце августа, когда лето уже передумало, а осень ещё не решилась. Это был цвет, который она искала три дня.

Она стояла на крыльце, в одних носках, на морозе, держала баночку двумя руками и, кажется, перестала дышать. Потом вспомнила.

— Я заметила, — сказала она громко, обращаясь к пустому двору, к ступеньке, к воздуху над перилами. — Охру. И карандаши. И то, что вы знали, какой именно цвет мне нужен. Я заметила.

Где-то на крыше что-то довольно хрустнуло. Это мог быть снег. Но Катле показалось, что это кто-то очень маленький потёр руки.

Лис в тот день получился такой, что она сама удивилась. Шерсть легла охристыми мазками, и в каждом из них было что-то живое и осеннее, как память о лете. Она работала без перерыва до самого заката, который наступил в половине четвёртого, а когда подняла голову, поняла, что закончила не только третью иллюстрацию, но и четвёртую, и половину пятой. Руки не дрожали, голова была ясной, а мелодия, которую она вечно напевала, не уходила, а мягко вела её от одной линии к другой, как перила на лестнице.

Вечером она отправила в Сиэтл три готовых файла. Через час пришёл ответ от редактора, Даны, которая по натуре была человеком скупым на комплименты: «Это лучшее, что вы делали. Что с вами произошло?»

Катла посмотрела на экран, потом на блюдце на подоконнике и честно написала: «Сменила обстановку».

Бывают вещи, которые слишком хороши, чтобы быть бесплатными, и Катла знала это с детства, потому что в детстве ей слишком многое доставалось по случаю и слишком мало по праву. Поэтому, когда в эту же ночь, около трёх, она проснулась от тихого, сухого и методичного звука, то не испугалась, а скорее удивилась: ну наконец-то.

Звук шёл из кухни. Что-то скрипело и царапало, как перо по бумаге, неторопливо и аккуратно. Катла спустилась по лестнице, не включая свет. Из-за печи пробивался тонкий лучик, не больше спички, жёлтый и ровный.

— Простите, — сказала она в пространство. — Я не хочу мешать. Но вы пишете что-то, и мне как хозяйке дома хотелось бы знать что.

Скрип прекратился. Повисла пауза, в которой кто-то, судя по всему, прикидывал, стоит ли вступать в диалог с человеком в пижаме и носках.

— Я ничего не пишу, — произнёс сухой, ровный голос, похожий на шорох бумаги в закрытом ящике. — Я веду учёт. Это разные вещи.

— Хорошо. Что вы учитываете?

— Охра, одна баночка, — сказал голос так, как говорят на таможне. — Карандаши, двенадцать штук, острые. Итого, за сегодняшний день: два предмета, один полезный, один необходимый. Должница: Катла Сигурдардоттир. Размер долга: определяется впоследствии.

— Определяется когда?

— Когда определится.

Катла прислонилась к дверному косяку. Усталость наполняла её тёплой тяжестью, но разговор был слишком хорош, чтобы его пропускать.

— Вы Орм, — сказала она. — Мне про вас Гуннар говорил. Бухгалтер.

— Хранитель счетов, — поправил голос с достоинством. — Бухгалтеры бывают у людей. У нас порядок. Если скрытому человеку что-то подарено, это записывается. Если скрытому человеку что-то отдано, это тоже записывается. Мы ничего не оставляем без пометки. Иначе это называется беспорядок, а беспорядок называется «Скопи».

Откуда-то из глубины дома донёсся обиженный вздох.

— Подарки не записываются как долги, — продолжил Орм. — Они записываются как «взаимный интерес». Но интерес, барышня, имеет свойство накапливаться. Как проценты. Желаю вам доброй ночи.

Лучик погас. Катла ещё немного постояла в темноте, потом вернулась в постель и уснула, как проваливаются в тёплую воду.

Гуннар появился на следующий день после обеда. Он приехал на дядиной машине, постоял у крыльца, прошёл порог по дуге, поклонился и сразу, ещё не успев снять шапку, спросил:

— Они вам что-нибудь подарили?

— С чего вы взяли?

— У вас лицо такое. — Он смутился. — Как у человека, который съел что-то очень вкусное и не знает, чем за это платить.

Катла рассказала. Про охру, про карандаши, про Орма и его «взаимный интерес». Гуннар слушал, и по мере её рассказа лицо у него становилось всё более озабоченным, как у врача, который читает анализы.

— Это нормально, — сказал он наконец. — Это очень хороший знак. Они вас приняли. Но… — Он покрутил шапку в руках. — Бабушка рассказывала про одну женщину. Руна. Она жила в этом доме лет шестьдесят назад. Ей тоже оставляли подарки, и она их принимала. Сорок лет. А потом пришёл счёт.

— И что было?

— Бабушка не договорила. Она вообще не любила договаривать, говорила, что незаконченная история лучше работает как предупреждение. — Гуннар поднял глаза. — Я не пугаю вас. Просто подарки бывают разными. Бывают от души. А бывают как приманка.

— Это очень удобный способ запугать человека, — заметила Катла.

— Я не запугиваю. Я предупреждаю.

— Это одно и то же, просто у предупреждения шапка потеплее.

Гуннар открыл рот, чтобы что-то возразить, потом закрыл и улыбнулся. Потом сказал, указывая куда-то ей за спину:

— А это что?

Катла обернулась. На кресле в мастерской, там, где вчера лежал плед, стояла пара шерстяных носков, ярко-серых, толстых, вязаных вручную. На каждом по ряду крошечных рыжих лисиц, бегущих по кругу, ухо к хвосту, как в хороводе. Носки были такого размера, будто вязавший знал, что у неё всегда мёрзнут ступни.

Катла взяла их, ощутила тепло ещё не остывшей шерсти и невольно улыбнулась.

— Я заметила, — сказала она вслух. Потом повернулась к Гуннару. — Что? Вы видели? Они вяжут лис. Они читали мои иллюстрации.

— Видел, — сказал Гуннар. Он смотрел на носки с таким выражением, с каким профессиональные игроки смотрят на крупные ставки. — Просто… в следующий раз можно сначала посмотреть на подарок, а потом улыбаться?

— Я привыкла улыбаться, когда мне что-то дарят.

— Я понимаю, — сказал Гуннар мягко. — Но здесь это опасная привычка.

Они постояли в молчании. За печью что-то тихонько скрипнуло, и сухой голос Орма произнёс на этот раз без всякого стеснения:

— Итого, на сегодняшний день, три. Пока.

Ночь опустилась в четыре. Катла надела носки, поставила блюдце на подоконник и впервые за много лет почувствовала, что в доме ей тепло не только ногам.