Блюдце молока

Гуннар пришёл на следующий вечер, когда снег уже лёг на крыльцо ровным слоем, а над холмом Хаугур загорелись первые звёзды, настолько яркие, что казалось, кто-то в спешке просыпал соль.

Катла услышала шаги задолго до стука. Он шёл от дороги медленно, как человек, у которого в одном кармане храбрость, а в другом уважение к собственному благоразумию, и между ними идёт нескончаемая дискуссия. Потом шаги остановились у крыльца. Потом ничего. Потом снова шаги, на пять метров назад, потом вперёд. Катла открыла дверь раньше, чем он успел окончательно передумать.

— Вы ходили туда-сюда, — сказала она.

— Я готовился, — признался Гуннар. В руках у него была бутылка молока и бумажный пакет, из которого пахло свежим хлебом. — Мэйбл дала. Не сказала зачем, но я догадался.

— Вы же сказали, что ничего не знаете.

— Я соврал. — Он поднял на неё глаза. — Я очень плохо вру. Мне об этом говорили, и бабушка, и дядя, и учитель в школе. Прошу прощения. Можно мне войти? Только… — Он замялся. — Я должен сначала спросить не у вас.

Катла отступила в сторону, ничего не понимая. Гуннар остановился на пороге и произнёс несколько фраз на исландском, тихо и очень формально, как читают слова на церемонии, где каждое слово стоит дорого. Потом шагнул внутрь правой ногой, по дуге, по часовой стрелке. Остановился в прихожей и поклонился в сторону кухни.

— Я пришёл с миром, — перевёл он для Катлы. — И с молоком. Это важная часть.

Они сели за кухонный стол. Гуннар долго снимал шапку, которая, оказывается, без него не жила: под ней у него были светлые, слежавшиеся волосы и лицо человека, которому предстоит сказать вслух то, что он двадцать четыре года держал в себе.

— Хульдуфольк, — сказал он наконец. — Скрытый народ. Народ холмов. У них много имён, они не любят, когда их называют одним. Они были здесь всегда, то есть раньше нас, а когда приехали люди из Исландии и Норвегии, они приехали вместе с ними. Не на корабле, конечно. В камнях. В домах. В том, что люди привозят с собой, не замечая.

— То есть в моём доме, — сказала Катла, — живут… эльфы.

— Не эльфы, — поморщился Гуннар. — Это обидное слово. Это как называть француза англичанином. Они просто соседи. Только не те, которых видно.

Катла собиралась сказать что-нибудь ироничное, потому что ирония была её любимым способом не принимать решений. Но в этот момент из-за печи донёсся звук: тонкий, звонкий, как падение серебряной ложечки на каменный пол. Это был смешок. Короткий, весёлый и очень выразительный.

Катла замолчала и слушала до конца.

— Это он? — спросила она шёпотом.

— Или она. Или оно. Я не знаю, кто именно. — Гуннар втянул голову в плечи. — Простите. Они не злые. Просто у них свои правила. Если я их объясню, вы будете смеяться, как все.

— Кто-то уже посмеялся, — сказала Катла. — Не я.

Гуннар посмотрел на неё долгим взглядом, и она почувствовала, что только что сделала что-то правильное, хотя и не поняла что.

— Правил три, — сказал он. — Первое: на ночь на кухонном подоконнике должно стоять блюдце с молоком. Не для кота и не для вас. Это приглашение, которое говорит: мы знаем, что вы здесь, мы не против. Второе: не говорите «спасибо». Ни им, ни вслух про них. Это слово для них значит «я принимаю долг». А долг у них записан. Всегда и точно.

— А третье?

— Не говорите «когда-нибудь». Обещания у них весят больше, чем у нас, особенно неопределённые. Если вы скажете «когда-нибудь я отплачу», они запомнят это «когда-нибудь» очень точно. — Он развёл руками. — Бабушка называла это «правилами гостеприимства». Они гости, но и хозяева тоже, и поэтому всё немного сложнее, чем кажется.

Катла посмотрела на блюдце, которое стояло у неё на столе. Она налила в него молоко накануне, но в ту ночь оно осталось нетронутым.

— Я уже поставила одно, — сказала она. — Вчера и позавчера. Просто так.

— Я знаю. — Гуннар улыбнулся впервые за весь вечер, и лицо у него стало мягким, почти детским. — Поэтому они вас не прогнали. Они проверяют. Новый человек в доме, это событие, как приезд нового учителя. Все следят, как он себя поведёт.

— А если бы я не поставила блюдце?

— Тогда тушь стала бы красной. Потом синей. А потом, возможно, вы бы просто решили, что вам лучше жить в другом месте.

Катла вспомнила банку с зелёной тушью. Это, оказывается, был ещё лёгкий вариант.

Гуннар налил молоко в блюдце, осторожно, чтобы не пролить ни капли, и поставил его на подоконник. Потом произнёс по-исландски ещё несколько слов, тихо и немного смущённо. Катла уловила только «gott kvöld», добрый вечер, и «við þökkum», мы благодарим, и тут же вспомнила, что благодарить нельзя. Но слово прозвучало иначе, как формула, а не как просьба.

Блюдце стояло на подоконнике и молчало. Прошла минута, другая. Потом по кухне пронёсся лёгкий ветерок, хотя окна были закрыты, и пламя в печи качнулось, как будто кто-то прошёл мимо. Молоко в блюдце дрогнуло. Края его слегка пошли кругами.

— Они приняли, — сказал Гуннар таким тоном, словно на его глазах открылось окно в стене.

— Откуда вы знаете?

— По запаху. Пахнет сливками и немного дымом. Это значит «спасибо, но мы же не можем так сказать».

Катла рассмеялась, и из-за печи в ответ послышался тот же серебряный смешок, чуть громче. Гуннар вздрогнул, потом тоже улыбнулся. Они посидели ещё немного, разговаривая тихо и о пустяках: о том, что в Вестерхейме зимой темнеет в три часа, а потом вообще не светлеет, о том, что овец у дяди Свейна сорок восемь, и все знают друг друга по именам, и что Гуннар ездил учиться в Фэрбенкс, но вернулся, потому что не мог объяснить себе, зачем он уехал.

— А вы почему приехали? — спросил он.

— Дёшево и тихо, — сказала Катла.

Гуннар посмотрел на печь, на подоконник с блюдцем, на чашки, которые, как она заметила, снова стояли в ряд.

— Ну, — сказал он, — одно из двух.

К полуночи он поднялся. На пороге остановился, неловко повертел шапку в руках и сказал, глядя в пол:

— Я никому не рассказываю. Про них. Надо мной смеялись в школе, когда я, ещё мальчишкой, оставлял молоко на улице. Говорили, что я с кошками дружу. Потом перестал. А бабушка говорила, что скрытые люди любят тех, кто не смеётся. — Он покраснел. — Вы, кажется, не смеётесь.

— Я смеюсь, — честно сказала Катла. — Просто не над этим.

Она собиралась сказать ему «спасибо», как говорила всем, кто делает для неё что-нибудь хорошее, и уже открыла рот, но Гуннар поднял руку.

— Мне можно, — сказал он. — Но лучше не в доме. И лучше тише.

— Спасибо, — сказала Катла, уже на крыльце, шёпотом, и Гуннар улыбнулся ещё шире.

Над Хаугуром в тот вечер впервые за осень вспыхнуло северное сияние. Оно поднялось из-за холма тонкой зелёной лентой, потом расширилось, заколыхалось, стало похоже на занавес в огромном театре, где идёт спектакль для немногих. Катла смотрела и думала, что цвет у него тот же, что у туши в банке. Дом, оказывается, пытался говорить с ней на языке, который она не знала. Теперь она знала хотя бы алфавит.

Утром тушь снова была чёрной. Блюдце на подоконнике было пустым, вымытым и стояло ровно, как будто его только что принесли из магазина. Катла взяла его в руки, постояла и, сама не зная почему, налила в него молока заново. Это было, по её ощущениям, первое самостоятельное решение за много недель.