Ссора на мосту

Старый мост ночью был совсем другим. Днём он казался тесным и уютным, как коридор старого дома, а теперь вытянулся, сузился, стал похож на тонкую нитку, переброшенную через тёмную воду. Фонари горели через один. Туман поднимался от реки и обнимал перила холодными руками.

Якуб пришёл раньше, чем она ожидала. Он стоял у третьей арки без велосипеда и без наушников, и это было так непривычно, что Элишка сначала не узнала его.

— Я записал не только день, — сказал он вместо приветствия. — Ещё и утро. Хочешь послушать?

— Потом.

— Ты решила, — тихо произнёс он.

Это был не вопрос. Элишка кивнула.

Он отвернулся к реке и несколько секунд смотрел на воду, на отражения огней, которые ломались и собирались заново.

— Расскажи.

Она рассказала. Про три способа обойти правила и про скрежет в часах, про то, что часы сработают ещё раз и только раз. Про убежище, которое она называла мечтой. Про Власту, и про то, что ключ в ящике будет тикать у неё в голове до конца жизни, если она его не использует. Говорила она спокойно, без заготовок, и ей казалось, что слова выходят как проверенные детали, одна к другой.

Когда она замолчала, Якуб спросил:

— И что оно возьмёт?

— Не знаю наверняка. То, что я больше всего хочу удержать.

— Башню.

— Возможно.

— Не «возможно», — сказал он резко. — Ты знаешь. Ты только что рассказала мне, что башня — твоё убежище. Что ты шесть месяцев сидела над этим механизмом. Что хотела этого, как другие хотят море. И ты собираешься её отдать?

— Если придётся.

— Ради чего?

— Чтобы не жить во вчера.

Он повернулся к ней, и впервые она увидела его по-настоящему сердитым. Не обиженным, как утром, а сердитым, с тем холодным блеском в глазах, который бывает у людей, когда они боятся.

— Нет, — сказал он. — Нет. Ты не для этого. Ты для меня.

— Это не так.

— Именно так. Ты решила, что если я появился, то башня должна уйти. Что любовь требует жертвы. Как в кино. — Он выдохнул. — Ты опять пишешь сценарий, Элишка. Только теперь на двоих. «Герой отдаёт самое ценное и получает счастье». Ты даже заранее выбрала, что отдаёшь, чтобы было красиво.

— Это не красиво. Мне страшно.

— Ты всегда говоришь, что тебе страшно, и всё равно делаешь по плану!

Он повысил голос, и эхо отозвалось от арок, отскочило от воды и вернулось тихим, как стыд. Якуб тут же замолчал, провёл руками по лицу.

— Прости, — выдохнул он. — Я не хотел кричать. Просто… Мастер сказал: Власта попросила остановиться. Она сказала, что получает не свою жизнь. А ты прямо сейчас хочешь сделать для меня то же самое. Отдать что-то самое твоё, чтобы я получил что-то красивое.

— Я делаю это не ради красоты.

— А ради чего?

— Ради того, чтобы больше никогда не заводить часы, — сказала она. — Чтобы они не стояли в ящике и не ждали. Чтобы мне не хотелось вернуться во вчера в тот день, когда мы поссоримся, а мы поссоримся, Якуб, как все люди. Я хочу прожить этот день один раз, весь, с последствиями. И чтобы после него часы остановились.

— А если они возьмут не башню? Если они возьмут… — Он не договорил.

— Что?

— Меня.

Слово повисло в тумане. Элишка почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Они не возьмут тебя, — сказала она неуверенно.

— Ты не знаешь. Мастер не знает. Власта не знала. Никто не знает, что именно ты хочешь удержать сильнее всего. Может быть, не башню. Может быть, то, что ты боишься сказать вслух. — Он смотрел на неё внимательно, и в его взгляде была не злость, а что-то гораздо хуже: усталость человека, который понимает, что не может помочь. — Я не хочу, чтобы ты платила. Ни за меня, ни за себя, ни за кого. Я хочу, чтобы ты оставила часы в ящике и осталась со мной в завтрашнем дне. С неудачами. С дождём. С тем, что у тебя не получится башня.

— А потом?

— Потом будет потом.

— Я не умею, — прошептала она. — Не умею жить потом, когда знаю, что у меня есть ключ.

— Тогда выбрось его.

— Он вернётся.

— Тогда отдай мне, — сказал Якуб.

Она вздрогнула. Он протянул ладонь, открытую и ждущую, как тогда, когда протягивал ей наушник на этом самом мосту.

На секунду ей показалось, что надо согласиться. Положить часы ему на ладонь, и пусть он решает, что делать. Это было бы легко и страшно соблазнительно: перестать быть единственной, кто помнит.

Но Власта сказала Войтеху: «Они мои, и они не мои». А Войтех всё равно пытался решить за неё.

— Нет, — сказала Элишка. — Это моё. Я должна закончить сама.

Якуб медленно опустил руку.

— Тогда скажи, что делаешь это для себя. Только для себя. Не для нас.

— Я не могу разделить.

— Можешь.

— Не могу, — сказала она, и голос дрогнул. — Ты теперь часть меня.

Он закрыл глаза. Когда открыл, в них стояла такая боль, что Элишка чуть не сделала шаг назад.

— Тогда я не хочу быть этой частью, — произнёс Якуб тихо. — Если ради неё ты рискуешь собой. Я не просил об этом.

Он развернулся и пошёл прочь. Не побежал, а именно пошёл, ровным, тяжёлым шагом человека, который не хочет, чтобы его догнали. Шаги по мокрым камням звучали глухо и ясно, и Элишка слушала их, пока они не растворились в тумане.

Она осталась одна у третьей арки.

Куранты начали бить полночь. Они били чуть позже, как всегда, на две секунды, и в этой задержке было что-то милосердное, будто город давал ей время передумать.

Элишка достала часы. Они лежали на ладони тёплые, почти живые, и ключ с пятой светлой насечкой казался крошечным и очень хрупким.

«Скажи, что делаешь это для себя».

— Для себя, — прошептала она в туман. — И для него. Я не умею иначе. Прости.

Последний удар курантов затих. На мосту стало так тихо, что слышно было, как каплет с перил.

Она вставила ключ. Он вошёл туго, как никогда, и повернулся с таким усилием, будто сопротивлялся сам механизм. Внутри что-то скрипнуло, коротко и жалобно, как у человека, которого просят о последнем.

Что-то мигнуло, и мир погас.