Пятый завод: обычный день

Она проснулась от запаха жареного лука, прилетевшего со двора, и сразу поняла: сегодня вторник.

На подоконнике лежала цепочка. Часы на ней тикали ровно, и в крошечном окошке белела вчерашняя цифра. Элишка не стала смотреть на ключ. Она и так знала, что на кольце осталась всего одна засечка, и та потемнеет к вечеру сама.

Пятый день. Последний.

Она сидела на подоконнике и думала, что должна чувствовать торжественность, а чувствовала только лёгкую тошноту, как перед экзаменом, к которому слишком долго готовилась. Утро стояло серенькое, не солнечное и не дождливое, неопределённое, как человек, который ещё не решил, как ему сегодня жить. На стене тикал будильник, показывая шесть сорок.

— Ну что, — сказала Элишка часам. — Давай просто прожить.

Она не взяла блокнот. Не стала составлять план. Она оделась, спустилась вниз и, вместо того чтобы идти в мастерскую, постучала в дверь пекарни.

— Рано ты, — удивилась пани Мирослава, открывая с мукой на локтях. — Что случилось?

— Ничего. Можно, я вам помогу?

Пани Мирослава посмотрела на неё внимательно, как смотрят на человека, о котором что-то знают, но не хотят говорить вслух.

— Фартук там.

Они месили тесто втроём: пани Мирослава, Элишка и тишина. Пани учила её лепить булочки, и пальцы у Элишки, привыкшие к пинцету, оказались совершенно бесполезными: тесто липло, булочки выходили кривые, у одной вообще не было формы, у другой был хвост.

— Вот эта похожа на кота, — заметила пани Мирослава.

— Это был ёжик.

— Он умер при родах.

Они обе засмеялись, и Элишка вдруг поняла, что давно не смеялась просто так, не пытаясь придумать, что скажет потом. Когда булочки вынули из печи, они были безобразные, румяные и очень вкусные.

— Не идеальные, — сказала она.

— Идеальных не бывает, — ответила пани Мирослава. — Бывают те, которые съели.

В мастерской Войтех уже пил кофе. Он поднял глаза, увидел её фартук в муке и две кривые булочки на блюдце, и брови его на мгновение застыли.

— Ты завела их, — сказал он тихо.

— Да.

— Давно?

— Ночью.

Он помолчал.

— Элишка, я не буду отговаривать. Власта бы сказала, что у человека должно быть право на собственную ошибку. — Он взял булочку-кота и откусил. — Невкусно. Ещё одну.

Часы ратуши она собрала к одиннадцати, спокойно, не торопясь и не перепроверяя. Анкерное колесо она проверила один раз и поверила ему. Когда маятник вздохнул и раздалось ровное «тик», она поймала себя на том, что просто слушает, и всё. Не плачет, не гордится, не боится. Слушает.

В одиннадцать пятнадцать в дверь постучала девочка лет восьми, в ярко-жёлтой куртке, с игрушечными часами на ремешке.

— Здравствуйте. У меня стрелка отвалилась. Вы можете починить?

Это были копеечные пластиковые часы, из тех, что продают у касс. Войтех бы сказал: «Выбрось». Но Элишка опустилась на колени и взяла их так бережно, как берут швейцарский хронометр.

— Как тебя зовут?

— Ева.

— Давай посмотрим, Ева.

Она приклеила стрелку на каплю клея, подтянула ремешок и подвела время, и девочка надела часы, повертела рукой и вдруг серьёзно сказала:

— Они отстают.

— Нет, — улыбнулась Элишка. — Они просто не торопятся.

— Это хорошо?

— Я только что поняла, что очень.

Девочка убежала, и колокольчик прозвенел ей вслед в до-диез так радостно, что Элишка почувствовала в груди тёплый укол: у неё получилось что-то неидеальное, и мир не рухнул.

В без четверти двенадцать она не ждала. Она подметала порог. И всё-таки услышала шорох шин и замерла со щёткой.

Колокольчик звякнул. В дверь влетели велосипед, рюкзак и Якуб.

— Простите, простите, простите. Посылка для мастера Кржижа. Две секунды.

Она смотрела на него, и сердце у неё сделало неровный, глупый, совсем не часовой удар. Он был точно таким же, как в первый день: взъерошенный, с одним занятым ухом, с лицом человека, который не знает, что вчера кричал на мосту.

Его вчера, понимала она, не было.

— Привет, — сказала Элишка.

Якуб замер.

— Привет, — ответил он осторожно. — Я… вы мне что-то говорите? Обычно мне говорят «хорошего дня».

— Ну, это тоже можно. Хорошего дня. Но я сегодня решила сказать «привет». Я давно хотела, а всё откладывала на потом.

— Ага, — медленно сказал он. Потом улыбнулся: неловко, растерянно, но искренне. — Привет. Мне нравится. Я Якуб.

— Я знаю. Я Элишка.

— Знаю, — сказал он и покраснел. — Мне Войтех говорил. Давно.

Она хотела рассмеяться и заплакать одновременно, но сдержалась и просто протянула ему булочку-ёжика.

— Хотите? Я сама лепила.

Он взял, повертел, откусил.

— Это… — он задумался, подбирая слово. — Самая безобразная булочка, которую я ел в жизни.

— Спасибо.

— Это комплимент. Она настоящая.

В шестнадцать ноль семь, в точности как всегда, раздался кашель, смешанный с рыданием, и Якуб ввалился в мастерскую с цепью в руке. Элишка встретила его у порога.

— Цепь, — сказала она. — Лопнула напротив лавки с зонтами.

— Откуда вы…

— Просто знаю. Идите сюда. Звенья где-то в третьем ящике.

Он сел на пол, она села напротив, и в этот раз она не пыталась быть остроумной. Она спросила, давно ли он с велосипедом, и он рассказал. Спросила про бабушку, и он помолчал, а потом ответил. Они проговорили час. Войтех ушёл «к пани Мирославе» ровно в четыре ноль пять, подмигнув так выразительно, что Элишка невольно улыбнулась.

В какой-то момент она сказала то, что запланировала не говорить никогда:

— Вы приезжаете с таким видом, как будто вылетаете из дверей, словно кукушка из часов.

Якуб моргнул.

— Простите?

— Кукушка. Из часов. Вы вылетаете, говорите «простите» и улетаете.

Пауза растянулась. Она ждала, что внутри всё рухнет, но рухнуло только напряжение: ни стыда, ни паники, ничего, кроме странного, лёгкого, почти ликующего ощущения, что она сказала глупость вслух и осталась жива.

— А возвращаюсь я вовремя? — серьёзно спросил Якуб.

— Нет. Кукушка не возвращается.

— Тогда она, наверное, не кукушка, — сказал он, улыбаясь. — Может, она просто птица, которая ищет, где ей лучше.

Что-то тихонько щёлкнуло у неё в груди. Как часы, у которых наконец-то встала на место последняя шестерёнка.

В половине шестого явился господин Грубеш, суровый, как тарелка с овсянкой. Элишка вынесла ему часы ратуши, и он приложил ухо к корпусу, вслушиваясь.

— Ход, — произнёс он, нахмурившись, — неровный.

— Он живой, — сказала Элишка.

— Это не критерий.

— Знаю. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но другого у меня нет.

Господин Грубеш помолчал, потом аккуратно записал что-то в протокол.

— Результаты в пятницу, — сказал он и ушёл.

Она не знала, возьмёт ли он их. Не знала, будет ли ей жаль. Но впервые в жизни не ждала ответа, как ждут приговора, а просто стояла в дверях и смотрела, как закат красит реку медью.