Третий завод: просто день

Он вкатился в мастерскую мокрый до нитки, вместе с велосипедом и ворохом брызг.

— Простите, простите, простите, — выдохнул Якуб, и вода текла с него на пол так обильно, что казалось, он принёс с собой кусок реки. — У меня цепь. Опять. Я клянусь, это не нарочно. Можно на две секунды…

— Можно, — сказала Элишка.

Она ожидала, что скажет что-нибудь ещё, какую-нибудь заготовку, но в голове было пусто и тихо, как в комнате после ухода гостей. Это оказалось неожиданно приятно.

Звенья нашлись в третьем ящике. Она знала, что нашлись в третьем, потому что знала, но сегодня это знание почему-то не казалось ей оружием. Просто память, как у любого человека.

— У вас что-то случилось? — спросил Якуб, глядя на неё внимательнее, чем обычно. — Вы какая-то… не такая.

— Я сегодня проиграла башню, — сказала Элишка.

Это вышло само. Она не готовила фразу и не прикидывала, как она прозвучит.

— Какую башню?

— Ратушную. Вернее, мастерскую в башне. Я шесть месяцев делала часы для конкурса, а сегодня их не приняли, потому что шёл дождь, и комиссия пришла раньше, и они хромают. — Она замолчала, потом засмеялась: коротко, нелепо, не к месту. — Простите. Не знаю, почему я смеюсь.

— Это нормально, — серьёзно сказал Якуб. — Когда очень плохо, иногда смешно. Я так хохотал на похоронах дедушки, что меня вывели.

— Правда?

— Правда. Бабушка потом сказала, что дедушка бы оценил.

Они сидели на полу, как в тот первый раз, только сегодня у неё в руках была не цепь, а чашка с чаем, которую она налила ему просто так, потому что на нём не было сухой нитки.

— Они ещё идут? — спросил Якуб, кивнув на стол.

Механизм тикал в углу: неровно, с глухим призвуком, как простуженный.

— Идут, но плохо.

— Можно послушать?

Она не поняла, но кивнула. Якуб встал, подошёл, достал из рюкзака диктофон и осторожно поднёс его к механизму. Он стоял с закрытыми глазами, а Элишка смотрела на него и думала, что за три года не видела никого, кто слушал бы вещь так, будто она может что-то сказать.

— Красиво, — сказал он наконец.

— Он хромает.

— Да. Поэтому красиво. — Якуб открыл глаза. — У идеального хода тика не слышно, в нём нет ничего, за что можно зацепиться. А у вашего слышно, что внутри что-то живое и немного уставшее. Как у человека.

Элишка опустила чашку.

— Вы сейчас нарочно?

— Что нарочно?

— Говорите то, что мне нужно.

Он растерялся.

— Нет. А что вам нужно?

— Не знаю, — честно сказала она. — Я весь день не знаю.

И это было правдой. Она вдруг заметила, что впервые за несколько повторов говорит то, что есть, а не то, что должно быть. Слова выходили неуклюжие, с шероховатостями, как плохо подогнанные детали. Но почему-то они держались.

Якуб сел напротив, поставил диктофон на колено и посмотрел на свои руки.

— Можно я скажу то, чего никому не говорил? Только потому, что вы проиграли башню, и мне как-то… меньше стыдно.

— Говорите.

— Я копил на школу звукорежиссуры. Два с половиной года. Откладывал с каждой посылки. Знаете, сколько нужно на первый год?

— Нет.

— Втрое больше, чем у меня есть. — Он невесело улыбнулся. — Я каждый день считаю. Если буду работать без выходных, то успею накопить к двадцати девяти. К тому времени, как все остальные уже будут режиссёрами. И каждый раз, когда я останавливаюсь, чтобы послушать город, мне кажется, что я зря трачу минуту, которую мог бы потратить на деньги. Поэтому я всё время бегу. Но когда бегу, ничего не слышу. А записывать хочется именно то, что слышишь.

— Замкнутый круг, — сказала Элишка.

— Скорее, как цепь, которая лопается каждые две недели. — Якуб улыбнулся уже по-настоящему. — Звучит глупо, да?

— Нет, — сказала она. — Звучит так, будто вы боитесь не успеть начать жизнь.

Он поднял на неё глаза.

— Вот именно, — произнёс он тихо. — Как вы это поняли?

— Я боюсь того же. Только наоборот. Я боюсь начинать, пока всё не станет идеальным.

Они помолчали. Дождь стучал по стеклу тем неровным ритмом, в котором слышалась чья-то настойчивая, но добрая рука. В кармане её фартука тикали часы, и Элишка вдруг подумала, что если бы она не знала всех ответов заранее, то, наверное, этот разговор никогда не случился бы. Потому что раньше она не слушала. Она проверяла, совпадает ли услышанное с тем, что ждала.

— Знаете, что странно? — сказал Якуб. — Я вас очень давно знаю. Хотя мы вроде бы только сегодня по-настоящему…

— Вы всё время проезжали мимо.

— А вы всё время смотрели в колесо, — улыбнулся он. — Мы оба хороши.

Он допил чай, поблагодарил, подтянул цепь и посмотрел на часы.

— Мне ещё три заказа до десяти. Но… — Он замялся. — Я всегда в сумерках иду на мост. Слушаю одну вещь. Мне кажется, вам бы понравилось.

— Под таким дождём?

— Именно под таким. Дождь лучше всего слышно на мосту.

— У меня нет зонта, — сказала Элишка.

— У вас лавка с зонтами через стену.

Она засмеялась. Это был настоящий смех, без нервов и без сценария.

— Я позвоню, когда закончу, — начал Якуб и запнулся: номера у него не было.

— Диктофон оставьте, — выпалила она. — Чтобы был повод вернуться.

Он удивлённо моргнул, потом расхохотался так, что колокольчик над дверью, казалось, тоже улыбнулся.

— Хорошо. Только я его заберу сам. На мосту. В девять.

— В девять, — повторила Элишка.

Дверь закрылась. На набережной зашуршали колёса, сначала быстро, потом медленнее, будто велосипед сам не хотел уезжать.

Она стояла посреди мастерской с диктофоном в руке и вдруг поняла, что не знает, что будет дальше. Совсем. Впервые за все эти дни.

От этого незнания у неё кружилась голова, как от высоты.

Она посмотрела на механизм ратуши, хромающий в углу.

— Ты красивый, — сказала она. — Только, пожалуйста, не обижайся: я сегодня ещё не умею это показывать.