Фотография в ящике Войтеха

Дождь стучал по крыше так ровно, что Элишке захотелось его настроить.

Она сидела на полу под лестницей, рядом с ящиком невостребованных вещей, и смотрела, как по стене ползёт тень от лампы. Механизм ратуши остался на столе: хромой, тикающий, ненужный. Войтех ни о чём не спросил. Он заварил чай, поставил перед ней чашку и ушёл к себе за ширму, оставив дверь открытой, как оставляют окно для кошки.

Она выпила чай, не заметив вкуса. Мысль у неё была одна, и такая простая, что стыдно было её думать: «Я могу всё вернуть». У неё оставались две засечки. Два раза она может сделать этот день заново. Эта утрата не настоящая, говорила себе Элишка. Её ещё можно отменить. Но почему-то, когда она так думала, горло сжималось сильнее, чем от самой утраты.

— Элишка, — позвал Войтех. — Принеси мне ключ от нижнего ящика. Он на гвозде за ширмой.

Она поднялась и пошла.

За ширмой у Войтеха стоял старый письменный стол, заваленный чертежами и недопитыми чашками. Ключ висел на гвозде под календарём пятилетней давности. Нижний ящик, судя по скрипу, не открывали много лет.

Из него пахнуло лавандой и застарелой тишиной. Сверху лежали пожелтевшие письма, перевязанные ниткой, под ними была коробка из-под монет, и из коробки, когда Элишка наклонила её, выскользнула и упала на пол фотография.

Она подняла её.

На снимке, в чёрно-белом, с волнистыми краями, стояли двое. Мужчине было лет тридцать пять, высокий, сутулый, с бровями, которые уже тогда жили своей жизнью. Элишка узнала бы их везде. Рядом стояла женщина, смеясь так открыто, что смех, казалось, можно было услышать сквозь бумагу. У неё были светлые косы, закрученные вокруг головы, и тонкие руки, в которых она держала что-то маленькое, круглое, блестящее.

Карманные часы. На крышке, там, где у Элишкиных часов остались только следы, у них был отчётливый рисунок: ласточка, летящая вверх.

— Это Власта, — сказал Войтех.

Он стоял в проёме ширмы и смотрел на фотографию так, как смотрят на дверь, за которой давно никого нет.

— Простите, я не хотела…

— Хотела, — сказал он без упрёка. — Люди всегда хотят. Поэтому я и не прячу. Просто убираю подальше.

— Она ваша жена?

— Была. — Он подошёл, взял фотографию и вгляделся. — Тридцать два года назад. Мы тогда только открыли эту мастерскую. Она сказала, что часы должны уметь смеяться. Колокольчик над дверью — её идея. До-диез. Она напевала его по утрам.

Элишка молчала. Что-то холодное поползло по её спине.

— А в руках у неё…

— Подарок. Откуда-то из старых запасов, не помню откуда. Она его любила. — Он помолчал. — Она всё любила, к чему можно прикоснуться.

Он поднял глаза и вдруг увидел то, что Элишка, сама того не заметив, вытащила из кармана фартука вместе с пинцетом: часы на цепочке, а на кольце ключа тёмные насечки.

Лицо Войтеха сделалось таким же неподвижным, как утром в тот первый день, только теперь оно не возвращалось.

— Откуда они у тебя?

— Из ящика. Вы же сами…

— Я сказал положить обратно.

— Я не смогла.

Он медленно протянул руку, но не взял часы, а только накрыл ладонью ключ, как накрывают пламя свечи. Дождь за окном вдруг стих, и в тишине стало слышно, как в её кармане, в его комнате, во всех стенах мастерской тикает одновременно.

— Сколько раз? — спросил он очень тихо.

— Что?

— Ты знаешь, что. Сколько раз?

Она могла соврать. Она так привыкла за эти дни говорить то, что нужно, что ложь сама лежала на языке, гладкая, как отполированная латунь. Но перед ним ложь почему-то не получалась.

— Дважды, — сказала Элишка. — Три, если считать сегодняшний.

— Господи, — выдохнул Войтех и опустился на стул.

Он потёр лицо руками, и она впервые увидела, что у него дрожат пальцы по-настоящему, не от уверенности.

— Мастер, вы знали про эти часы.

— Я не знал. Я надеялся, что их выбросили. — Он поднял на неё глаза, и в них не было ни гнева, ни упрёка, одна усталость. — Я слышал, как ты вчера говорила с мальчишкой. Ты ответила прежде, чем он договорил. Три года я учу тебя слушать, Элишка, и никогда не слышал, чтобы ты была так точна. Вчера я понял, что ты знаешь больше, чем должна. И что-то у меня внутри оборвалось.

Она хотела сказать «не бойтесь», но не нашла слов.

— Они что-то берут? — спросила она вместо этого.

Войтех молчал долго. Дождь за окном возобновился, сначала робко, потом уверенно.

— Часы берут не время, — сказал он наконец. — Время им нечего взять, оно и так их. Они берут то, что мы больше всего хотим удержать. Только ты не сразу замечаешь, что именно. Иногда вообще не замечаешь, пока не поздно.

— Что взяли у вас?

Он покачал головой.

— Я не отвечу. Я не хочу, чтобы мои слова повлияли на твой выбор. Но я прошу: отдай мне часы. Сейчас. И забудь про них.

Элишка сжала цепочку. Металл был тёплым, почти живым.

— Нет, — сказала она.

— Элишка…

— Мне нужна ещё одна попытка, мастер. Один раз, один настоящий день. Я не могу уйти сейчас, когда всё так…

Он не стал спорить. Это было хуже любого спора. Он поднялся, надел пальто и шляпу, взял фотографию и положил её в коробку, а коробку в ящик, а ящик закрыл на ключ.

— У меня шахматы с пани Мирославой, — произнёс он ровным голосом, и это была первая за три года шутка, в которой не было ни капли шутки. — Если захочешь поговорить, я там.

— Мастер…

— Только запомни, — он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Тот, кто возвращается во вчера, никогда не возвращается целиком. Что-то всегда остаётся там.

Колокольчик прозвенел в до-диез. Элишка осталась одна. Часы на ладони тикали в такт её сердцу или, быть может, это сердце училось тикать в такт часам.

Она не знала, который час. Она не знала, сколько просидела на полу за ширмой, глядя на пустой гвоздь, где раньше висел ключ. Она знала только, что у неё осталось две засечки, одна рухнувшая мечта и одно очень странное чувство, что кто-то в этом городе знает про её тайну больше, чем она сама.

За окном темнело. И тут, сквозь шум дождя, с набережной донёсся знакомый звук: нечто среднее между кашлем и рыданием.

Элишка подняла голову.