Дождь вместо солнца

Дождь пошёл ещё до рассвета, и сразу стало ясно, что это не тот вторник.

Элишка лежала и слушала, как капли стучат по черепице, неровно, с паузами, как ученик, который не выучил урок. Вчера в этот час за окном вставало солнце. Она села на подоконнике, посмотрела на мокрые крыши и поняла то, о чём раньше только догадывалась: каждый её шаг оставлял следы. Она вчера вела себя иначе, и мир поддался на самую малость, и вот уже утро другое.

Это было страшнее, чем если бы он не менялся вовсе.

В мастерской не пахло булочками.

Пани Мирослава появилась в восемь двадцать, без пакета, в мокром плаще, с лицом человека, получившего дурные вести по телефону.

— Печь, — сказала она и села на табурет. — Сломалась печь. Первый раз за двадцать лет. Я пекарь без булочек. Я теперь просто женщина.

— Бывает, — осторожно сказала Элишка.

— Ничего не бывает, всё случается, — ответила пани Мирослава. — Колено говорило, что будет дождь, но про печь оно не предупредило. Ладно. Я пойду, раздам людям хлеб и своё горе.

Она вышла, и колокольчик прозвенел в до-диез чуть печальнее обычного.

Войтех явился в девять, вымокший насквозь, и ложечка в его кофе осталась на месте. Он только мрачно оглядел мастерскую и спросил:

— Ты проверила колесо?

— Да.

— Четвёртый раз?

— Нет, — сказала Элишка. — Я решила больше не проверять.

Он поднял брови выше обычного.

— Любопытно.

Она и сама удивилась, как легко это далось. Вчера её план был чертёжным листом, а сегодня она положила карандаш и решила, что просто будет делать то, что хочется. Без блокнота, без пунктов. Сегодня пусть день сам скажет, каким ему быть.

Оказалось, что день не очень умеет.

Она вытащила механизм из шкафа, но руки не слушались: влажный воздух липнул к латуни, анкер ходил туго, и каждое движение приходилось повторять. Раньше она бы терпеливо разобралась и всё исправила. Сегодня она отложила пинцет, потому что услышала на улице чей-то велосипед. Это был не Якуб, а какой-то мальчишка с газетами. Потом она услышала ещё один. Потом ещё. Потом поняла, что слушает, а не работает.

Время шло. Одиннадцать. Одиннадцать тридцать.

Без четверти двенадцать она замерла с пинцетом в руке и перестала дышать.

Колокольчик молчал.

Раньше, при любом дожде, при любой беде, в эту минуту в окне появлялась тень. Это было так же надёжно, как бой курантов. Она ловила себя на том, что считала секунды: двенадцать ноль-ноль, двенадцать пять. Окно оставалось пустым, только вода текла по стеклу, превращая набережную в акварель.

— Он не приедет, — сказал Войтех, не оборачиваясь. — В такую погоду посылки берут на машинах.

— Я не про него.

— Конечно, нет. Ты про время. Просто ты слушаешь не часы.

Элишка хотела возразить, но в этот момент зазвонил телефон на стойке. Она взяла трубку и услышала сухой голос господина Грубеша.

— Госпожа Дворжакова, комиссия меняет порядок. Метеослужба объявила штормовое предупреждение, мы будем собирать работы в тринадцать часов. Прошу подготовить механизм.

— В тринадцать? Но мы же… в половине шестого…

— Регламент допускает изменения при форс-мажоре. Через пятьдесят минут.

Он повесил трубку. Элишка осталась с гудками в ухе и с механизмом, разобранным на столе, как скелет на уроке анатомии.

— Что случилось? — спросил Войтех.

— Комиссия. Через пятьдесят минут.

Он не стал спрашивать, почему она не готова. Он молча встал и убрал со стола чашки, и в этом молчании было что-то, от чего хотелось закричать.

Следующие пятьдесят минут она не жила, а собирала. Анкерное колесо, ход, подвес, пружина, стрелки. Раньше она делала это спокойно, в тишине и без спешки. Теперь пальцы дрожали, детали выскальзывали, маятник никак не хотел встать в паз. Дважды она роняла винт и находила его под лампой. Один раз укололась и не заметила.

— Дыши, — сказал Войтех.

— Я дышу.

— Не получается. Ты вдыхаешь и не выдыхаешь. Выдохни.

Она выдохнула, и руки на секунду успокоились. Колесо встало на место. Пружина подалась. Она завела механизм ключом и услышала то самое «тик», но слабое, хромое, с каким-то глухим призвуком, как у простуженного человека.

— Он идёт неровно, — прошептала она.

— Дай ему отработать.

— Нет времени.

В тринадцать ноль-ноль колокольчик прозвенел в до-диез, и вошёл господин Грубеш, суровый, как тарелка с овсянкой, в чёрном дождевике, с которого капало на пол. За спиной у него стоял помощник с зонтом и папкой.

— Работа готова? — спросил он.

— Почти. Механизм собран, но ход ещё не отрегулирован. Мне нужно хотя бы два часа…

— Регламент не предусматривает регулировку после приёмки. — Он посмотрел на механизм. На его лице не было ни злорадства, ни сочувствия, одна бумажная аккуратность. — Работа должна быть сдана в рабочем состоянии. Я слышу неровность хода.

— Это от влажности. К вечеру выровняется. Пожалуйста, подождите хотя бы до половины шестого, как было назначено…

— Госпожа Дворжакова, шторм идёт по расписанию. Я не могу нарушать порядок из-за погоды в одном случае и соблюдать его в другом. Это было бы несправедливо по отношению к остальным участникам.

Он вздохнул, и вздох был почти человеческим.

— Мне жаль. Часы не приняты.

— Но у меня есть сертификат, и вы же сами видели…

— Прошу вас, не усложняйте.

Это была вежливая просьба, и именно потому она ударила сильнее крика. Он закрыл папку, кивнул Войтеху и вышел. Колокольчик прозвенел за ним в до-диез, и в этом звуке не было ничего, кроме до-диеза.

Элишка не двигалась.

Механизм перед ней тикал, хрипло, неровно, но тикал. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тихо опускается, как оседает пыль на старый стол. Башня. Сто одиннадцать ступеней. Окно на реку. Всё то, о чём она думала, как другие думают о море, только что вышло в чёрном дождевике под зонтом помощника.

— Это только один день, — сказала она вслух.

— Что? — спросил Войтех.

— Один из дней. Я могу всё вернуть. Я просто… — Она замолчала.

Он смотрел на неё внимательно, и брови его, обычно такие подвижные, были неподвижны, как две замёрзшие ласточки.

— Что значит «вернуть»? — тихо спросил он.

Элишка опомнилась.

— Ничего. Я переутомилась.

— Вот как, — сказал Войтех и отвернулся к окну. Но на подоконнике, за стеклом, по которому текла вода, она увидела его отражение, и по этому отражению поняла, что он не поверил ни одному её слову.