Второй завод: сценарий

На этот раз Элишка проснулась с блокнотом.

Она не помнила, как вытащила его из ящика стола, но к семи утра на первой странице уже стояла аккуратная надпись: «Сценарий дня». Под ней шли пункты, пронумерованные и подчёркнутые. Первый: «11:45. Якуб в мастерской. Не молчать». Второй: «16:07. Цепь. Не шутить про кукушку». Третий: «18:30. Мост. Диктофон. Трио».

Она посмотрела на список и осталась довольна. У неё получился чертёж. А чертёж, в отличие от жизни, можно проверить трижды.

— Ты сегодня какая-то собранная, — заметила пани Мирослава, раскладывая булочки. Она ждала привычного «Врёшь. Ешь» и растерялась, когда Элишка съела булочку сама. — Влюбилась, что ли?

— Это просто план.

— Все влюблённые говорят, что это план.

Часы ратуши Элишка собрала к двум, без единого лишнего движения. Это уже не восхищало её, а просто было работой. Новое «тик» прозвучало ровно, как в прошлый раз, и она кивнула ему, как знакомому.

Без четверти двенадцать колокольчик прозвенел в до-диез, и в дверь влетел велосипед, рюкзак, а потом Якуб.

— Простите, простите, простите. Посылка для мастера Кржижа. Две секунды.

Раньше она сказала бы «хорошего дня» колесу. Сегодня она встала, подошла к стойке и сказала:

— Вы любите трио «Полчаса до рассвета».

Якуб замер с ручкой в воздухе.

— Откуда вы знаете?

План подсказывал ответ. Она заранее написала его на полях.

— У вас на наушнике наклейка с их пластинки. Такие мало кто видел.

Наклейки не было. Якуб глянул на свои наушники, потом на неё, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на недоумение, но тут же его сменила радость, потому что человеку, которого никто никогда не понимал, трудно сопротивляться первому, кто понял.

— Вы их слушали? — он даже забыл про свои две секунды. — Я думал, их знаю только я и бабушка.

— Бабушка у вас, наверное, замечательная.

— Она… — Якуб осёкся. — Откуда вы знаете, что у меня бабушка?

— Все бабушки замечательные, — быстро сказала Элишка, чувствуя, как сценарий начинает потрескивать по швам.

Он засмеялся, но смех вышел немного не тем. Войтех из-за ширмы кашлянул так выразительно, что кот проснулся.

Следующие четыре часа она прожила как по нотам. Она подсовывала в разговор нужные слова, как подкладывают шестерёнки под ось. Знала, что в четыре цепь лопнет, и заранее достала звенья. Знала, что Якуб заговорит про холмы, и нашла забавный факт про холмы. Знала, что он любит острое, и припасла три остроты. Войтеху она сказала: «Мастер, вам же надо к пани Мирославе», и тот, уходя, посмотрел на неё с таким искренним беспокойством, что она на секунду усомнилась в себе.

В шестнадцать ноль семь Якуб ввалился в мастерскую с мёртвой цепью.

— Простите, простите, простите…

— Садитесь, — сказала Элишка и подала ему стул. — Сейчас найдём звено. Кофе будете? С корицей, без сахара.

Якуб медленно опустился на стул.

— Откуда вы знаете про корицу?

— Вы пахнете корицей, — сказала она. Это была ложь из блокнота. — Курьеры вообще пьют кофе с корицей, это профессиональное.

Он улыбнулся неуверенно.

Она сидела на полу и вставляла звено, а он говорил, и она отвечала. Она ни разу не ошиблась. Ни одна пауза не оказалась лишней. Когда он вздохнул, она спросила, не тяжело ли быть человеком, который всё время спешит. Когда он замолчал, она предложила ему булочку, ту самую, с маком, которую он, оказывается, любит. Когда он начал рассказывать про звукорежиссуру, она вовремя кивнула и сказала: «Вы обязательно поступите».

— Я ведь даже не говорил, что хочу поступать, — тихо произнёс Якуб.

Элишка осеклась.

В мастерской стало очень тихо. Часы ратуши отсчитывали секунды ровно и бесстрастно.

— Вы… — начал он и покачал головой. — Простите. Я, наверное, глупость скажу.

— Скажите.

— У меня такое чувство, что я разговариваю не с вами, а с очень хорошим текстом. — Он смотрел на цепь, не на неё. — Вы всё говорите правильно. Знаете, что мне нравится, что мне смешно, чего я боюсь. И от этого мне почему-то… одиноко. Как будто вас здесь нет, а есть только идеальный ответ.

Элишка стояла с гаечным ключом в руке и чувствовала, что у неё стынут пальцы.

— Это неправда, — выдавила она.

— Наверное, — согласился Якуб мягко, и от этой мягкости было хуже, чем если бы он обиделся. — Но я не могу объяснить. Вы очень хороший человек. Просто я хотел бы услышать, что вы действительно думаете. Хоть раз, хоть что-нибудь неидеальное.

Он надел цепь, поднялся и взялся за велосипед.

— Мне, наверное, пора. У меня заказ.

— А мост? — вырвалось у неё. — Вы же всегда в сумерках… на мосту…

Якуб остановился.

— Откуда вы знаете про мост?

Она открыла рот и не нашла ни одной строчки из блокнота, которая подходила бы к этому моменту.

— Мне Войтех говорил, — прошептала она.

— Ясно, — сказал Якуб. — Хорошего вечера, Элишка.

Он ушёл. Колокольчик звякнул в до-диез коротко и тихо, словно сам не был уверен, стоит ли прощаться.

В тот вечер она всё-таки пошла на мост. В сумерках, в шарфе, с диктофоном, который на сей раз Якуб успел не забыть, поэтому в руках у неё не было ничего. Он стоял у перил с наушником в левом ухе и не обернулся. Она не подошла. Она стояла в десяти шагах, и от этого расстояния, которое раньше казалось ей мучительным, было вдруг неожиданно больно оказаться по другую сторону.

Она заранее знала, как всё будет: «Вы потеряли это», улыбка, наушник, фортепиано, музыка. Всё как в прошлый раз. Но в сценарии не было пункта «а если он не хочет». Не было пункта «а если идеальный вечер не нужен».

К вечеру у неё накопилась усталость, какой не бывает от работы: усталость человека, который весь день говорил чужим голосом. Сценарий лежал в кармане, исписанный до полей, и ей вдруг захотелось выбросить его в реку.

Она не выбросила. Дома она села на подоконник, вытащила блокнот и перечитала.

«11:45. Не молчать».

«Не шутить про кукушку».

«Диктофон. Трио».

Всё выполнено. Ни одной ошибки. И ни одного живого слова.

— Знаешь, в чём беда идеала? — сказала она часам, которые лежали на подоконнике. — Он очень хорошо скрывает, что внутри пусто.

Часы тикали. Им, судя по всему, было нечего возразить.

Элишка перевернула блокнот и на чистой странице вывела: «Третий завод. Попробовать не готовиться».

Потом зачеркнула. Потом написала снова. Потом отложила карандаш, потому что карандаш в этом деле вряд ли мог помочь.

Часы лежали рядом. Элишка посмотрела на ключик, на две потемневшие засечки и на три светлые, вздохнула и повернула его в третий раз.