Лёд и вода

Всё произошло так быстро, что потом я не мог восстановить порядок. Помню только отдельные кадры, резкие, как снимки со вспышкой.

Двое мужчин идут к Лив. Один широкий, в куртке с капюшоном, второй худой, с лицом, ничего не выражающим. Они движутся не торопясь, как люди, которые делают привычную работу.

Я встаю между ними и Лив.

Широкий протягивает руку, чтобы оттолкнуть меня, и я перехватываю запястье, как учили на курсах по самообороне для врачей, десять лет назад, которые никогда мне не пригодились. Он дёргается, лёгким движением освобождается, и я чувствую удар в плечо, потом в рёбра. Дыхание вылетает. Я падаю на колено на заледенелый настил.

— Лив, беги! — кричу я.

Она не бежит. Она стоит. Худой хватает её за руку выше локтя. Лив вскрикивает не от боли, а от ярости, и бьёт его по лицу термосом, который так и не выпустила из рук. Звук глухой, неожиданный. Худой отшатывается, хватается за скулу.

Сунде стоит неподвижно у машины. Он смотрит. Только смотрит. Даже сейчас он не повышает голоса, не делает лишнего жеста, как будто всё это не его дело, а кто-то другой решает всё за него.

Широкий поднимается с колен и в его руке блестит что-то короткое. Нож. Он не большой, обычный рыбацкий, но в свете ламп он кажется огромным.

Я бросаюсь на него. Не думая, не рассчитывая. Хватаю лезвие голой ладонью, потому что он направил его туда, куда нельзя, в сторону Лив. Боль приходит позже, а сначала только странный горячий укус, и по руке вниз течёт что-то тёплое.

Я держу. Он тянет. Мы катаемся по настилу, и я слышу, как кричит Эмиль, как грохочет что-то железное, и надо всем этим вдруг раздаётся голос Гуннара. Низкий, мощный, капитанский, тот самый, которым он когда-то перекрикивал шторм:

— Назад! Отойдите от неё!

Он врезается в схватку всем своим огромным весом. Худой падает на спину. Широкий, не ожидавший такого, на мгновение теряет равновесие. Он поворачивается к Гуннару, замахивается, и я вижу, как рука с ножом идёт вперёд, прямо к Лив, которая оказалась за спиной капитана.

Гуннар не уворачивается. Он подставляет бок.

Всё как будто останавливается. Нож входит в куртку с глухим, влажным звуком. Гуннар издаёт короткий выдох, словно кто-то в шутку ткнул его кулаком под рёбра, и медленно, почти бережно оседает на колени.

— Гуннар! — кричит Лив.

— Ничего, девочка, — говорит он удивлённо. — Всё хорошо.

Эмиль подхватывает его. Я поднимаюсь, не чувствуя ног, и вижу, как по оранжевой куртке капитана расползается тёмное пятно. Раненой рукой я зажимаю рану, и боль в ладони отступает куда-то далеко.

— Свен! Аптечку! Быстро!

— Не надо, — тихо говорит Гуннар. Лицо у него становится спокойным, почти умиротворённым. — Я же говорил: моя битва. Только поздно… поздно пришёл.

— Не говори. Не двигайся.

— Лив, — шепчет он. — Прости старика.

Лив опускается рядом с ним на колени. Она берёт его огромную руку обеими ладонями.

— Я прощаю, — говорит она, и голос её дрожит. — Слышишь? Я прощаю, дядя Гуннар.

Он улыбается. Только уголками губ, едва заметно. Закрывает глаза. И больше их не открывает.

Я продолжаю давить на рану ещё долго, слишком долго, потому что знаю и не хочу знать. Врач внутри меня ставит диагноз, а человек внутри упрямо отказывается его принять.

Над причалом повисает тишина. Только ветер, только плеск воды у свай.

А потом раздаётся голос, хриплый, надломленный:

— Всем стоять!

Лёнсман Берг стоит посреди причала, с пистолетом в обеих руках. Лицо красное, мокрое, перекошенное. Руки трясутся, но ствол смотрит прямо на широкого, который всё ещё сжимает окровавленный нож.

— Брось, — говорит Берг. — Брось, чтоб тебя! Или я стреляю!

Широкий разжимает пальцы. Нож звенит о доски.

— Лёнсман, — произносит Сунде, и впервые я слышу в его голосе напряжение. — Вы совершаете серьёзную ошибку. Вы понимаете, на чьём вы…

— Я понимаю, — перебивает Берг. — Я всё понимаю, чёрт возьми, Торбьёрн. Я понимал это семь лет и молчал. Только что у меня зазвонил телефон. Знаете, кто звонил? Прокуратура Бергена. Старший следователь. Он сказал, что ему передали запись радиоэфира за эту ночь, и что я должен задержать вас до его приезда. Он едет на вертолёте. Он будет здесь через сорок минут.

Рагна, подумал я. Господи, Рагна.

— Это нелепо, — говорит Сунде. — Записи можно подделать.

— Можно, — соглашается Берг. — Но одного не подделаешь. — Он мотает головой в сторону Гуннара, лежащего на досках. — Его.

Сунде поворачивает голову. На секунду на лице у него мелькает что-то, чего я не ожидал: не гнев и не страх, а странное недоумение, как у человека, который впервые понял, что правила игры больше не действуют.

— Вы не посмеете, — говорит он тихо.

— Посмею, — отвечает Берг, и из глаз его вдруг катятся слёзы. — Руки за голову, Торбьёрн. Давай. Хоть раз в жизни сделай что-нибудь по-людски.

Полицейские подходят к Сунде. Он не сопротивляется. Спокойно поднимает руки, как будто собирается поправить воротник. Когда на нём защёлкиваются наручники, он смотрит на Лив. Долго. Без злобы. Почти с интересом.

— Ты всегда была упрямой девочкой, — говорит он.

— Нет, — отвечает Лив. — Просто теперь я помню.

А потом я слышу крик.

Стрём. Он стоит у самого края причала, прижимая к груди свой чёрный чемоданчик, и лицо его, всегда гладкое и вежливое, исказилось таким животным страхом, что я его не узнал. Он ждал, пока все смотрят на Сунде. И, пока никто не смотрел, начал отступать вдоль края.

— Стойте! — кричит Эмиль.

Стрём не слушает. Он бросается бежать вдоль причала, к лодочным сараям, по тонкому слою льда, который за ночь намерз на досках. Один шаг. Второй. Нога у него скользит, чемоданчик вылетает из рук, и он, нелепо взмахнув руками, исчезает за краем настила.

Плеск. Короткий и страшный.

Эмиль бросается к краю с кругом на верёвке. Свен за ним с багром. Они светят фонарями в чёрную воду, кричат, бросают круг. Я вижу пятно пальто, мелькнувшее у сваи, и рука, схватившая воздух. Потом течение утаскивает его под настил, под ледяной нарост, туда, где не достать.

Круг падает в пустую воду.

Фьорд принимает всё, что в него бросают. Я вдруг вспоминаю эту фразу и не помню, откуда она. Наверное, из той ночи, семь лет назад.

Мы стоим на причале, и никто не говорит ни слова. Лив прижимается ко мне, и я обнимаю её здоровой рукой. Другая, раненая, висит вдоль тела, и по пальцам капает кровь, оставляя на белом льду маленькие красные точки.

Где-то далеко, над горами, небо начинает слегка светлеть.