Утро

Метель кончилась в половине седьмого. Не постепенно, а сразу, как выключили: только что воздух был полон снега, а потом остался один холодный, прозрачный, сине-серый рассвет, и над фьордом поднялись горы, которых мы не видели всю ночь.

Вертолёт сел на площадку у медпункта в семь. Следователь из Бергена, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и очень внимательными глазами, не стала ничего говорить на причале. Она просто посмотрела на Лив, потом на мою перевязанную руку, потом на накрытое брезентом тело Гуннара и сказала:

— Мне сообщили. Я всё понимаю. Сначала врач, потом разговор.

Врачом оказался Олсен, дежурный из балестрандского медпункта, сонный лысый мужчина в свитере поверх пижамы, который всю ночь просидел у телефона и так и не дождался нашего парома. Он осмотрел Лив в маленьком светлом кабинете, пока я сидел за ширмой, пока мне зашивали ладонь, и когда вышел, лицо у него было серьёзным.

— Физически она истощена, но состояние стабильное, — сказал он мне. — Неврологически, по первому впечатлению, тоже: нет признаков настоящего диссоциативного расстройства. Её держали на препаратах очень долго, и, судя по всему, не по показаниям. Придётся пройти полное обследование в Бергене.

— А память?

Олсен помолчал.

— Она вернётся. Частично. Что-то вернётся быстро, что-то годами, а что-то, возможно, не вернётся никогда. Семь лет подавления не стираются за ночь. Вы должны быть готовы к этому.

Я кивнул. Лив вышла из кабинета в чужом свитере, с мокрыми после душа волосами, спокойная и очень бледная. Мы стояли в коридоре и молчали, и мне вдруг показалось, что самое главное уже сказано, а остальное придётся говорить много лет.

Я дал показания в половине девятого. Подробные, длинные, без утайки. Про протокол, про пьяную ночь, про туфлю на досках и чёрную машину. Следователь записывала, не перебивая. Когда я закончил, она отложила ручку и посмотрела на меня своими внимательными глазами.

— Вы понимаете, что это не пройдёт для вас бесследно?

— Понимаю.

— Медицинская коллегия приостановит вашу лицензию на время расследования. Возможно, надолго. Возможно, навсегда. Прокуратура рассмотрит вопрос об ответственности за подписание ложного документа. Вы можете получить условный срок. Можете получить реальный.

— Знаю.

— Вы могли промолчать. Сейчас, когда Сунде арестован, никто бы не стал копаться в вашем протоколе.

— Мог, — сказал я. — Я семь лет молчал.

Она долго смотрела на меня, потом очень слегка улыбнулась.

— Адвокат вам понадобится хороший. Я дам телефон человека, который занимается такими делами. И, господин Люнде. Ваше признание добровольное, оно имеет вес. Суд это учтёт.

Я вышел на крыльцо. Утро уже полностью разгорелось: над фьордом стояло низкое золотое солнце, и снег на склонах горел так, что больно было смотреть. На причале суетились люди. Парома больше не было видно: его отвели в сторону, к дальнему пирсу. Эмиль сидел на ящике и смотрел на воду, закутанный в чей-то плед. Свен стоял рядом, положив ему руку на плечо.

Я подошёл и сел рядом.

— Я привёл вас в это, — сказал я.

— Нет, — ответил Эмиль, не поворачивая головы. — Он сам решил. Он сказал мне ночью: «Если придётся, встань рядом». Я ещё не понял тогда, что он имел в виду.

Я не нашёл, что на это ответить. Просто посидел с ним, пока зазвонила моя рация, лежавшая в кармане. Я достал её и нажал кнопку.

— Оддвар, — сказала Рагна. Голос у неё был хриплым, как будто она всю ночь пела. — Я слышала. Мне всё передали. Гуннар. Господи, Гуннар.

— Рагна. Это ты. Ты всё сделала.

— Я просто нажала нужные кнопки, — сказала она. — Ты прав. Только слушай. Береги её. И себя. А я пойду домой. Тридцать шесть часов без смены, ноги не держат.

— Спасибо.

— Не за что. — Пауза. — Скажи ей, что я рада. Просто… скажи.

Я сказал.

В десять часов утра мы с Лив пошли к лодочным сараям. Берг шёл рядом, молчаливый, постаревший за ночь лет на десять. За нами двое полицейских и следователь с папкой для улик. Сараи стояли в ряд вдоль воды, серые, покосившиеся, с заиндевевшими дверями. Седьмой был последним.

Я достал ключ. Свой. Тот, что висел на кольце семь лет. Он вошёл в замок мягко, как будто ждал. Дверь скрипнула и открылась.

Внутри пахло смолой, сырым деревом и тишиной. Тот же низкий потолок. Окошко над причалом. Банка из-под маринада на подоконнике, покрытая пылью. Лив постояла на пороге, не решаясь войти, потом шагнула вперёд и тронула пальцем балку над головой.

— Здесь, — сказала она. — Вот эта. Полая.

Я достал из кармана нож Берга, который он мне одолжил, и подцепил заслонку. Она поддалась со скрипом, и внутри, в полумраке, блеснуло что-то жестяное.

Коробка из-под печенья. Старая, с облупившейся краской, с нарисованными корзинкой и яблоками. Я вытащил её и подал Лив. Она открыла крышку.

Бумаги лежали аккуратной стопкой, завёрнутые в клеёнку. Накладные. Платёжные поручения. Фотографии. Всё, что она собрала семь лет назад.

Следователь надела перчатки и начала перебирать листы. Лив стояла рядом, и я видел, как она держится: прямая, напряжённая, как струна.

— Это то, что нужно, — сказала следователь после нескольких минут молчания. — Этого хватит на очень многое. Подписи, суммы, схема. Даже если Сунде найдёт лучших адвокатов…

Она вдруг замолчала. Взяла последний лист, который лежал на дне и выглядел иначе, чем остальные: новый, плотный, без следов сырости. Лив подалась вперёд.

— Этого я не клала, — прошептала она.

Лист был напечатан на принтере. Двенадцать строк: имена, даты, суммы. Рядом с каждой строкой стояли инициалы опекуна, а внизу, в углу, та самая третья подпись, две петли и росчерк молнии. Только на этот раз под подписью кто-то чётко, печатными буквами, вывел фамилию.

РИНГСТАД.

Я никогда не слышал её. Лив тоже. Но следователь, прочитав, побледнела.

— Это не Сунде, — медленно произнесла она. — И не Стрём. — Она подняла глаза. — Двенадцать строк. Двенадцать имён. Здесь не только ваша жена, господин Люнде. «Вестлия» принимала не только её.

Лив взяла у неё лист дрожащими пальцами. Её лицо стало таким, что я шагнул к ней и обнял за плечи.

— Кто-то положил это сюда, — сказала она очень тихо. — Недавно. Кто-то знал про сарай. Кто-то хотел, чтобы мы нашли.

За окном над водой светило солнце. Фьорд лежал голубой и неподвижный, как после долгого сна, и в нём, как в зеркале, отражались горы. Я смотрел на воду. Просто смотрел. Впервые за семь лет.

Лив прижалась щекой к моему плечу, и мы стояли в тесном сарае, среди запаха смолы и чужих тайн, и я понимал: ночь закончилась, а история только начинается.