Предательство

Она нашла его вечером на мосту.

Рабочие уже ушли, пролёт стоял тёмной стальной дугой на фоне низкого неба, и река внизу шумела так громко, что приходилось повышать голос. Феликс сидел на тех самых брёвнах, где они ели бутерброды, сутулясь, с блокнотом на колене. Увидев её, вскочил.

— Грета! Я хотел вам позвонить, но не знаю номера. Я ходил к нему, как обещал, один раз, и вы не поверите…

— Вы были у Брандла.

Он остановился.

— У кого?

— У профессора Эрнста Брандла. Я видела вас сегодня в Гринцинге. Он провожал вас до калитки.

— Я был у Кесслера. Там был его… да, там был какой-то пожилой господин, консультант, мы мельком поговорили в холле. Он спросил про мост. Очень милый человек. — Феликс нахмурился. — Что вы говорите, Грета?

— Кесслер его ассистент. Вилла принадлежит Брандлу. Брандл директор «Эйхенхофа». Он тот, кто подписал бумаги о смерти моей сестры. Он послал вас к Адлеру, чтобы вы говорили мне то, что я скрывала десять лет. Вы пришли не за лечением, а за мной.

— Этого не может быть.

— Конечно, может. — Её голос звучал ровно и холодно, она сама не узнавала его. — Вы мне понравились. Вот в чём беда. Вы ужасно мне понравились, и я была так глупа, что решила, будто случайно.

— Я ничего не знал!

— Вы не знали и всё равно выполняли. Вы приманка, Феликс. Самая лучшая из возможных: честная. Вы сами не лжёте, поэтому вам верят.

Он смотрел на неё, и она видела, как у него дрожат руки. Рейка, которую он держал, выпала и звякнула о камень.

— Я думал… — начал он.

— Я знаю, что вы думали.

— Я думал, вы мне верите.

— Я верила, — сказала Грета.

Больше она не стала слушать. Он пытался что-то объяснять, говорил торопливо, сбиваясь: что он ничего не помнит, что слова приходят против его воли, что он готов хоть сегодня пойти в полицию, к Лехнеру, к кому угодно. Она слушала только шум воды. Она развернулась и пошла по насыпи к станции, не оглядываясь, не отвечая на его оклик, и только когда подошёл поезд и дверь вагона закрылась за ней, поняла, что плачет.

Она вернулась в Вену к десяти. На Ляйтнергассе горел единственный фонарь, и под ним, прислонившись к стене, стоял человек в тёмном пальто, без шляпы. Она замерла, потом узнала.

— Господин доктор?

Адлер оттолкнулся от стены. Он казался старше, чем был утром в пятницу: небритый, измятый, с бледным лицом. Он не поехал ни в какой Грац. Она это поняла сразу.

— Простите, что ждал здесь, — сказал он. — Ильза сказала, где вы живёте. Я не мог прийти в кабинет, там слишком много… — он запнулся. — Я хочу рассказать вам то, чего не договорил. Если вы позволите. Если нет, я уйду.

Они не поднялись к ней, потому что фрау Пихлер не простила бы мужчины в коридоре. Зашли в маленькую пустую кондитерскую напротив, где хозяин собирался закрываться и из жалости налил им по чашке чая.

— Я работал в «Эйхенхофе», — начал Адлер, не поднимая глаз от стола. — С шестнадцатого года. Мне было тридцать один, я только что получил диплом и верил в то, что наука способна всё исправить. Брандл был моим учителем. Лучшим из всех, кого я знал. Он умел говорить с больными так, как никто не умел. Он показывал мне, как слово может заживить рану. Я боготворил его.

Грета молчала.

— А потом я увидел, чем он занимается на самом деле. — Адлер сжал чашку. — Он использовал внушение не для лечения. Он стирал воспоминания. Тех, кто пришёл в санаторий с травмами, он «облегчал»: убирал то, что причиняло боль. Сначала это казалось милосердием. Потом он начал убирать то, что причиняло неудобство ему самому. Пациентов, которые видели лишнее. Санитаров, которые слышали лишнее. Он называл это терапией. На деле это была власть.

— Марта знала?

— Марта заметила раньше меня. Она не была врачом, но у неё был нюх на ложь. Она стала записывать. Она собирала доказательства. Однажды утром она пришла ко мне в ординаторскую и сказала: «Доктор Адлер, вы честный человек? Мне нужен кто-то, кому можно рассказать». Я сказал, что подумаю.

Он замолчал. Хозяин кондитерской уронил поднос, и они оба вздрогнули.

— Я подумал два дня, — сказал Адлер глухо. — За это время она умерла.

Он поднял глаза, и в них была такая пустота, что Грета невольно отвела взгляд.

— Четырнадцатого вечером она уехала из санатория, никому ничего не сказав. Пятнадцатого она вернулась, а шестнадцатого утром её нашли в подвале. Я видел тело. На затылке была рана, не похожая на то, что бывает от падения. Брандл вызвал меня в кабинет и сказал: «Матиас, девочка умерла от пневмонии. Вот бланк». Я подписал. Я не хотел, чтобы вы знали, что я подписал, фрейлейн, я не хотел знать это сам. — Он говорил всё быстрее. — Я боялся. Он мог разрушить мою карьеру одним письмом. Он мог сделать со мной то, что делал с другими. Я сказал себе, что это ненадолго. Что потом я всё исправлю. Прошло десять лет.

— Вы нанимали меня не случайно.

— Нет.

— Вы знали, что я её сестра.

— Я увидел вашу фамилию в списке выпускников школы стенографии, когда искал помощницу. Хольцер. Не такая уж редкая фамилия, но у меня сжалось сердце. Я нанял вас, потому что хотел держать вас рядом. Платить, беречь, хоть как-то… — он не договорил. — Это не оправдание. Это даже не искупление. Это просто то, что я сделал.

Она могла бы встать и уйти. Она сидела и смотрела на его седые виски, на дрожащие руки, и вспоминала семь лет «добрых дней» в пустоту, чашки, из которых он не пил, и тяжёлую осторожность, с какой он говорил с ширмой. Она не знала, что чувствует. Знала только, что чувствует всё сразу.

— Феликса к вам направил Брандл? — спросила она.

— Да. Через Кесслера. С письмом. Я узнал почерк с первого взгляда. Я понял, что он ищет вас, ещё до того, как Феликс открыл рот. И не остановил его. — Адлер горько усмехнулся. — Я трус, фрейлейн Хольцер, в этом нет сомнений. Но, видимо, не полностью, потому что сегодня я пришёл сюда.

— Что вы хотите?

— Хочу исправить то, что смогу. Брандл по-прежнему использует «Эйхенхоф». Санаторий закрыт для публики с двадцать первого года, но в подвале остались его бумаги. Ильза Кранц работала там сиделкой, она знает ход. Я не могу пойти сам, меня там знают. Но вы можете.

— Ильза?

— Спросите у неё, — сказал Адлер. — Она вам расскажет. Она ждала десять лет, чтобы рассказать.

Он расплатился, оставив на столе больше, чем нужно, и вышел под фонарь, где его длинная тонкая фигура сразу растворилась в тумане.

Грета осталась одна. Чай в чашке остыл, и на нём плёнкой лежала тень. Она подумала о Феликсе, который стоял на мосту с упавшей рейкой в руках и смотрел, как она уходит. И впервые за много лет ей захотелось не записывать, а стереть.