Инспектор

Инспектор уголовной полиции Антон Лехнер появился в кабинете в понедельник утром, когда доктора не было, а Ильза Кранц только что закончила полировать латунную табличку.

Это был невысокий, плотный мужчина лет сорока восьми, в измятом пальто и шляпе, которая видала лучшие времена. Усы у него были жёлтые от табака, блокнот в руке перехвачен резинкой, а взгляд такой бесхитростный и внимательный, что хотелось немедленно рассказать ему всё, что знаешь, и ещё кое-что сверх того. Грета, увидев его в приёмной, сразу решила, что с этим человеком нужно быть осторожной.

— Доктор Адлер в отъезде, — сказала Ильза голосом, в котором слышалась привычка лгать вежливо. — Вернётся через неделю.

— Это печально, — сказал Лехнер. — Я, собственно, по поводу одной его пациентки. Анны Вайс.

Грета подняла голову. Лехнер заметил это и посмотрел на неё.

— Вы фрейлейн…

— Хольцер. Я веду записи.

— Тогда вы мне и нужны. — Он снял шляпу, повертел и, не найдя куда её деть, прижал к груди. — Фрейлейн Вайс исчезла две недели назад. Мать подала заявление. Последний раз её видели третьего октября, когда она вышла отсюда. Она не вернулась ни домой, ни на службу. Я хотел бы посмотреть её карточку.

В кабинете они уселись в кресла, как для чаепития. Грета достала тонкую папку и, не отводя взгляда от Лехнера, вынула два листа, оставив третий, с припиской «Б.», в нижнем ящике. Она ужаснулась, как легко далась ей эта ложь. Лехнер прочитал оба листа, поскрёб ус карандашом.

— Здесь сказано, что она видела лестницу. Что просыпалась с чужими словами. Что за слова?

— Она не говорила.

— Не говорила или не записали?

— Мы записывали всё, что нам говорили, господин инспектор.

— Вот это меня и смущает, — мягко сказал Лехнер. — Такие точные записи, а слова не записаны. Странная штука: всё остальное есть, а главное пропало. Как будто кто-то вырезал.

Она промолчала. Он закрыл папку и отдал её обратно.

— Скажу вам откровенно, фрейлейн Хольцер. У меня есть три человека, которые связаны между собой тем, что когда-то имели отношение к одному санаторию. «Эйхенхоф», слышали? Закрыт в двадцать первом. Анна Вайс, которая девочкой лежала там с матерью. Йозеф Хаас, бывший санитар, найденный в сентябре в Дунайском канале, констатировали несчастный случай. И один бывший пациент, имя которого я пока не назову. Они не знакомы друг с другом. У них нет ничего общего, кроме мелочи: все трое в последние месяцы начали видеть сны.

— Сны? — повторила Грета.

— Про лестницу, — сказал Лехнер и вдруг улыбнулся, мягко, виновато, как человек, который сам не верит своим словам. — Я знаю, это звучит ерундой. Полицейский по делам о пропавших гоняется за снами. Но я двадцать лет в уголовной полиции и привык доверять ерунде. Именно из неё обычно и вырастает дело.

Он встал и протянул ей картонный прямоугольник:

— Если вспомните что-нибудь, что не записали. Или если появится кто-то, кто тоже видит лестницу, позвоните. И скажите молодому человеку, господину Роту, что я хотел бы с ним поговорить. Он видел Анну Вайс в приёмной в тот день. Привратник запомнил его.

— Господин Рот не имеет отношения…

— Я не говорю, что имеет. Я говорю, что видел.

Он надел шляпу, поклонился обеим женщинам и вышел. Дверь закрылась так бережно, что колокольчик в приёмной не звякнул.

Ильза Кранц сказала в пустоту:

— Хороший человек. Таких либо убивают, либо повышают.

Грета не ответила. Она уже одевалась. Ей нужно было предупредить Феликса.

В бюро Пфлегера на Нусдорферштрассе её встретила секретарша, девушка с острым носом и косой чёлкой, которая смерила её взглядом с головы до ног, но всё-таки сказала, что господин Рот сегодня отпросился с обеда.

— Куда?

— К врачу. Он говорил, в Гринцинг. Вилла на Кройцгассе. Номера не помню, но там калитка с дубовым листом, не пропустите.

Дубовый лист.

Она поймала такси впервые в жизни. Шофёр, усатый венгр, всю дорогу молчал, и она была благодарна. Они поднимались по узкой улице среди виноградников, где в октябрьской пустоте торчали голые лозы, и дома становились всё богаче и тише. Она велела остановиться за два дома до нужного и дошла пешком.

Вилла стояла в глубине сада, за кованой оградой, двухэтажная, светлая, с мансардой и крытой террасой. На столбе калитки висела табличка: «Д-р В. Кесслер, практикующий врач. Приём по записи». А над табличкой, вырезанный в кованом железе, виднелся маленький дубовый лист в овале.

Грета отошла за раскидистый каштан на противоположной стороне улицы и замерла.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать дверь виллы открылась, и на террасу вышли двое. Первым был Феликс, с шляпой в руке, немного неуверенный, как человек, который только что проснулся. Рядом, положив ему руку на плечо, шёл высокий седой господин в тёмном костюме. Он что-то говорил, наклонившись к его уху, ласково и отечески, и Феликс слушал, кивал, и лицо у него было светлое, безмятежное, как у ребёнка, которому только что рассказали сказку.

Профессор Эрнст Брандл провожал его до калитки, как провожают дорогого гостя. Остановился. Поправил ему воротник. Сказал ещё что-то, и Феликс засмеялся.

Потом Брандл поднял голову и посмотрел поверх плеча Феликса через улицу прямо туда, где она стояла за каштаном. Не сразу, но безошибочно, как смотрят на человека, о присутствии которого знали заранее. На лице его не появилось удивления. Он вежливо, едва заметно приподнял шляпу.

Грета отступила в тень. Ладонь упёрлась в шершавую кору. Позади скрипнул песок: кто-то шёл по дорожке. Она, не оборачиваясь, быстро пошла вниз по улице и ни разу не обернулась, пока не дошла до трамвайных путей.

Он ждал её. Он приготовил даже этот спектакль: Феликса на крыльце, руку на плече, поднятую шляпу. Спектакль предназначался ей, и она в нём сыграла.