Две версии

Всю пятницу Грета ждала, пока уйдёт Ильза.

Она работала, переписывала, отвечала на звонки. Когда в шесть Ильза Кранц надела шляпу и пожелала ей спокойной ночи, Грета кивнула, как обычно. Ильза помедлила в дверях.

— Свет в кабинете видно с улицы, — сказала она. — Если собираетесь читать допоздна, задёрните занавески.

И ушла.

Грета задёрнула занавески. Потом достала ключ с зелёной ниткой и открыла шкаф.

Папок по алфавиту было много: сотни, десятки лет работы. Она искала букву «Х»: Хольцер, Марта. Пусто. Тогда она перебрала всё подряд, от «А» до «Я», проверяя только фамилии, потом принялась за нижнюю полку, где стояли тонкие серые папки без надписей. На третьей справа она увидела корешок, на котором выцветшими чернилами значилось: «Эйхенхоф, 1917».

Папка была тяжелее, чем выглядела. Внутри лежали копии документов, переложенные папиросной бумагой. Она села за стол, включила лампу и стала читать, не снимая перчаток, которые зачем-то надела.

Первый документ: свидетельство о смерти. Бланк был скреплён печатью санатория. «Хольцер, Марта, 24 лет, сиделка. Скончалась 15 марта 1917 года в 6 часов 10 минут утра в лазарете "Эйхенхоф". Причина смерти: острая пневмония». Подпись: «Д-р Э. Брандл, директор». Ниже, помельче: «Свидетель: д-р М. Адлер, ассистент».

Грета прочитала это дважды, потом третий раз, шевеля губами, как неграмотная.

Пятнадцатое марта. Шесть часов десять минут утра.

В шесть часов десять минут пятнадцатого марта тысяча девятьсот семнадцатого года Марта Хольцер лежала на единственной кровати в комнате на Ляйтнергассе, в часе пути от «Эйхенхофа», рядом с сестрой. Ей оставалось ещё полтора часа до поезда. Грета помнила это совершенно точно, потому что смотрела на будильник, когда сестра заговорила про ступени. Он показывал начало седьмого.

Второй документ был копией протокола, составленного полицейским комиссаром Тульна: «Тело найдено 16 марта в 9 часов утра в подвальном лестничном пролёте. Причины смерти не установлены. Вскрытие не производилось по просьбе администрации санатория и ввиду очевидности случая. Версия: несчастный случай либо добровольный уход». На полях другим почерком, быстрым и красивым: «Предпочтительна вторая. Э.Б.»

Это был почерк человека, который всю жизнь подписывал то, что хотел.

Третьим лежало письмо. Оно было коротким, на плотной бумаге с водяным знаком в виде дубового листа. «Дорогой Матиас. Вы поступили правильно. Покой пациентов дороже любой правды, а покой санатория дороже обоих. Никто не виноват, что девочка была неуравновешенна. Подпись, которую вы поставили, ничем не хуже моей. Не терзайтесь, и мы с вами ещё послужим науке. Э.Б.»

Грета отложила письмо и сидела очень прямо, глядя в одну точку на стене. Часы в углу пробили восемь.

Две версии, подумала она. Пневмония в лазарете в шесть утра. И падение в подвале, найденное через сутки. Обе придуманы так, чтобы разойтись друг с другом. Одна для бумаг, другая для полиции. Кто-то подготовил два разных объяснения смерти, не договорившись между собой, потому что надеялся, что их никогда не положат рядом.

А их положили рядом. И положил их, получается, сам Адлер. Он хранил эту папку десять лет, в двух шагах от своего стола, не сжёг её и не отдал. Хранил, как хранят приговор, вынесенный самому себе.

— Он ждал, — сказал тихий голос.

Грета вздрогнула. В дверях, как в прошлый раз, стояла Ильза Кранц, но теперь без лампы и без пальто, в домашнем сером платье, будто и не уходила.

— Я не гнала вас, — сказала Ильза. — Я пришла постоять. Читайте.

— Вы знали, что здесь.

— Я знала, что что-то есть. Я не знала что. Мне сюда нельзя было даже пыль вытирать, помните? Он, как пёс, охранял этот шкаф. — Ильза подошла к столу и остановилась, глядя на бумаги, но не касаясь их. — Если человек десять лет хранит то, что должен был сжечь, значит, он ждёт кого-то, кто прочтёт. Мне всегда казалось, что он ждёт вас. Я только не знала, что вы и есть та, о ком речь.

— Вы знаете, кто я.

— Знаю, дитя. Знаю давно. Но не сегодня. Сегодня только это.

Она кивнула на папку. Грета достала блокнот и стала переписывать. Система Габельсбергера, мелкие птичьи следы. Время, дата, подписи, каждое слово письма Брандла. Записывала быстро и бесстрастно, как всегда, но когда дошла до слов «подпись, которую вы поставили, ничем не хуже моей», карандаш в её руке дрогнул.

Подпись, которую поставил молодой доктор Матиас Адлер, ассистент Эрнста Брандла, под лживым свидетельством о смерти её сестры. Тот самый Адлер, который каждый день говорил «добрый день, фрейлейн Хольцер» пустой ширме. Тот, кто нанял её семь лет назад по рекомендации школы стенографии, оказавшейся слишком удачной.

— Я хочу знать, зачем он взял меня, — сказала она вслух.

— Спросите у него, когда вернётся.

— Он не вернётся из Граца.

— Вернётся. — В голосе Ильзы прозвучала странная, усталая уверенность. — Такие люди всегда возвращаются к тому, что не смогли сжечь.

Она помогла Грете сложить бумаги в прежнем порядке, проверила, чтобы папиросная бумага лежала между листами, как лежала. Задвинула папку на место. Закрыла шкаф. Ключ с зелёной ниткой Грета положила обратно в ящик, под перья.

Уже на лестнице, закутавшись в пальто, она остановилась и сказала в пустоту:

— Если на тот момент она уже была в Вене, значит, в Эйхенхоф она вернулась после. Значит, она там умерла позже. Значит, они лгали обе версии, чтобы скрыть время и место.

Лестничная клетка отозвалась эхом. Она не ждала ответа. Она просто хотела услышать, как звучит правда, когда её произносишь не про себя, а вслух.