Проверка

Остывший кофе она так и не допила.

Всё, что она узнала в эти полчаса, укладывалось в голове неровно, как мокрые листы в папке. Мальчик, которого сестра учила считать ступени. Яблоки из подвальной кладовой. Две недели, вырезанные из памяти, и маленький белый шрам на подбородке. И где-то за всем этим третий, который слушает.

Но слушать мало. Нужно проверить.

— Феликс, — сказала она, — я попрошу вас об одной странной вещи. Не спрашивайте зачем. Просто выслушайте, а потом забудьте, что слышали. Не пытайтесь запоминать.

— Забыть будет нетрудно, — сказал он со слабой усмешкой. — Это у меня получается лучше всего.

Она наклонилась вперёд и произнесла очень тихо, чтобы не услышали шахматисты:

— «Яблочная дверь не заперта, Гретль. Она открывается изнутри».

Феликс несколько секунд смотрел на неё.

— Что это?

— Последние слова моей сестры. Не те, что вы слышите во сне. Другие. Она сказала их перед самым рассветом, когда я почти спала. Я не записала их, потому что рука уже не держала карандаш, и никому не рассказывала. Это единственная фраза из той ночи, которой нет ни в одной тетради.

— Я никогда не слышал этого. Клянусь вам.

— Я знаю. Вот почему я её и сказала.

Он нахмурился, пытаясь понять, но понимание ускользало. Грета видела на его лице работу мысли, которая упирается в стену. Она положила руку на стол рядом с его рукой, не касаясь.

— В четверг вы придёте на сеанс, — сказала она. — Если вдруг услышите эту фразу во сне, скажите мне. Только мне. Не Адлеру.

— Хорошо.

Он вздохнул. Ему явно хотелось спросить больше, но он спросил только:

— Грета, можно я буду звать вас Грета?

— Можно.

Они расстались на трамвайной остановке, без поцелуев и без обещаний, но она чувствовала, что уходит от него легче, чем пришла. Как будто кто-то снял с её плеч груз, о существовании которого она не подозревала, и взвалил на себя половину.

Два дня она жила в странной вязкой тишине. Работала, переписывала, раскладывала карандаши. Ильза Кранц смотрела на неё внимательно, но молчала. Доктор Адлер был вежлив и далёк, как человек, уехавший на другую планету, не покидая комнаты.

В четверг Феликс пришёл в четыре. Шаги были замедленными, и он не сразу сел.

— Как вы себя чувствуете, господин Рот? — спросил Адлер.

— Странно, доктор. Я не спал, но не от бессонницы. Скорее, как будто всю ночь кто-то читал мне вслух.

— Что же?

Пауза. Заскрипело кресло.

— Яблочная дверь не заперта, — произнёс Феликс медленным, чужим голосом, как говорят слова, заученные наизусть. — Она открывается изнутри.

Грета не сломала карандаш. Она вообще перестала чувствовать пальцы. Только где-то очень далеко услышала собственное дыхание, ровное и неживое.

Он сказал это слово в слово, с теми же паузами, с той же странной ласковостью, с какой говорила Марта. Он произнёс то, что она рассказала ему во вторник. То, что она никому, кроме него, не говорила. Но во вторник он слышал это от неё как фразу, а сегодня произносил как воспоминание.

Значит, между вторником и четвергом кто-то взял эти слова у него. А потом вернул ему, чтобы они пришли на сеанс.

— Вы знаете, что это значит? — спросил Адлер, и голос у него стал совсем тихим.

— Нет. Я проснулся с этим в шесть утра и записал на манжете. Смотрите. — Феликс зашуршал бумагой. — Я не понимаю, доктор, что со мной творится. Я боюсь, что схожу с ума.

— Вы не сходите с ума, — сказал Адлер. — Вы кому-то нужны. Это хуже.

После сеанса Грета нарушила все правила. Она выскочила за ширму раньше, чем Феликс успел дойти до двери, и догнала его в коридоре, там, где стояли вешалка и бронзовый бюст какого-то профессора.

— Кто был с вами в среду вечером?

Он обернулся, растерянный, с шляпой в руках.

— Дома. То есть… нет. Я ездил к Кесслеру.

— К кому?

— К доктору Кесслеру, гипнотерапевту. Я хожу к нему с июня, дважды в неделю. Мне его порекомендовал заводской врач, когда стало совсем плохо со сном. Он очень внимательный человек. Он погружает меня в транс, и я ничего не помню потом, час как провал. Говорит, это нормальная амнезия. Я просыпаюсь, он даёт мне чай, и мы расходимся.

— Он порекомендовал вам Адлера?

— Да, — медленно сказал Феликс. Лицо у него менялось на глазах. — Сказал, что гипноз без разговора не работает. Что мне нужно проговаривать то, что всплывает. Он даже письмо дал. Но я не…

— Феликс. Вы рассказывали ему про меня?

— Я не помню, что я ему рассказывал.

Они смотрели друг на друга в тусклом свете коридорной лампы. Позади скрипнула дверь: Ильза выглянула и тут же скрылась.

— Не ходите к нему больше, — сказала Грета.

— Он единственный, кто мне помогал!

— Он не помогает. Он вынимает слова из вас, как из ящика, и кладёт обратно, когда ему нужно.

— Вы не можете знать этого.

— Могу. Я знаю.

Он замолчал. Потом тихо сказал:

— Вы просите меня поверить вам, а не себе.

— Да.

Он вертел шляпу. Долго.

— Я схожу к нему один раз, — наконец сказал Феликс. — Один. Чтобы посмотреть, что он скажет. Если вы правы, я пойму. Если нет…

— Если нет, я извинюсь.

— Договорились.

Он ушёл. Дверь парадной глухо хлопнула. Грета осталась в коридоре, обхватив себя руками.

Когда она вернулась в кабинет, Адлер стоял у письменного стола и убирал в портфель бумаги, молча, методично, как человек, собирающийся в дорогу.

— Фрейлейн Хольцер, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра я уезжаю в Грац. Дела семьи. Меня не будет десять дней.

— У вас нет семьи в Граце.

Он помолчал. Потом достал из верхнего ящика маленький ключ с зелёной ниткой, тот самый, и положил его на стол, на самый край, у всех на виду.

— Ключ от шкафа останется здесь. Я не буду проверять, сколько раз им пользовались.

Он взял портфель и вышел, не оглянувшись. На столе осталась его чашка, из которой он так и не пил.