Разговор с драконом

Гора не встретила их ни пламенем, ни рёвом, которых Эш в глубине души ожидала, — она встретила их тишиной настолько полной, что даже привычные звуки похода: скрип сбруи, шаги лошадей по камню — начали казаться неуместно громкими.

Вход в логово оказался не пещерой в привычном понимании, а широкой расселиной между двумя каменными выступами, оплавленными по краям так давно, что оплавленный камень успел покрыться собственным слоем мха. Проводник остановил отряд задолго до входа, и дальше, как объяснил Роан, идти должна была только Эш — одна, без оружия, без сопровождения, потому что любая попытка привести к стражу вооружённый эскорт хроники прямо называли верным способом получить войну вместо разговора.

— Я буду ждать здесь, — сказал Роан, и по тому, как крепко он сжал ремень собственного меча, Эш поняла, что эти слова дались ему тяжелее, чем он показывал.

— Если через час не выйду… — начала она.

— Через час я войду сам, — коротко ответил он, — и мы обсудим, была ли это хорошая идея, уже после.

Она кивнула и пошла вперёд одна, чувствуя, как с каждым шагом воздух становится теплее — не обжигающе, а ровно, как в комнате с давно натопленной печью, — и это тепло, знакомое ей лучше, чем что-либо в её жизни, странным образом успокаивало сильнее, чем пугало.

Орвейн ждал её в глубине расселины, там, где потолок поднимался достаточно высоко, чтобы вместить его целиком, — и всё равно казался слишком большим для этого пространства, для этой горы, для самого мира снаружи. Его чешуя, тёмная, почти чёрная у основания шеи, переходила у кончиков крыльев в цвет остывающих углей, и когда он повернул голову к ней, единственный открывшийся глаз оказался не полон ярости, которую она себе представляла, а чем-то куда более неудобным для неё — простым, спокойным вниманием.

— Ты пахнешь пеплом, — произнёс дракон, и голос его прозвучал не так, как она ожидала: не рёв, не гром, а низкий, почти вкрадчивый звук, будто камень говорил через тысячу лет молчания и наконец вспомнил, как это делается. — Не тем пеплом, что остаётся после огня. Тем, что помнит, каково было гореть.

— Я не знаю, что это значит, — честно ответила Эш, останавливаясь на безопасном, как ей казалось, расстоянии, хотя расстояние это едва ли имело значение для существа подобных размеров.

— Не знаешь, — согласился Орвейн, и в этом слове не было насмешки, только констатация факта. — Это хорошо. Те, кто приходил сюда прежде, зная слишком много, обычно приходили за неправильными вещами.

Он опустил голову ниже, почти вровень с ней, и Эш заставила себя не отступить назад, хотя каждый инстинкт требовал именно этого.

— Пламя погасло, — сказала она, решив, что раз уж он ждёт от неё вопросов, а не поклонов, лучше задавать их прямо. — Все в замке считают это проклятием. Концом рода, который дал клятву.

— Все в замке, — медленно повторил дракон, — верят в то, во что им удобнее верить, потому что правда требует признать нечто гораздо более неудобное: что клятва не была нарушена смертью. Она была нарушена забвением.

— Забвением чего?

Орвейн долго молчал, и в этой тишине Эш впервые как следует расслышала звук капающей где-то в глубине пещеры воды — единственный живой звук в этом древнем, неподвижном месте.

— Договор, заключённый между моим родом и твоим, никогда не был договором о крови, — сказал он наконец. — Он был договором о выборе. Хранители пламени поклялись не властвовать через огонь, а служить ему — и тем, кого он согревает. Я поклялся следить, чтобы этот выбор оставался выбором, а не бременем, переданным против воли.

— Не понимаю, — тихо сказала Эш.

— Поймёшь, — ответил дракон, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на терпение, с каким разговаривают не с посланницей врага, а с кем-то, чьё непонимание он считал временным, а не постоянным изъяном. — Но не здесь и не от меня целиком. То, что ты ищешь, — не в моей пещере. Оно в том, что твой род оставил после себя, когда решил исчезнуть из хроник по собственной воле, а не по принуждению рока.

Он подвинулся, и часть каменного пола за его спиной, которую Эш прежде принимала за обычный обвал, оказалась при ближайшем рассмотрении аккуратно сложенной нишей — не природной, а вырубленной чьими-то руками очень, очень давно.

— Возьми, — сказал Орвейн. — И когда вернёшься в свой замок, спроси себя не о том, кем был твой род когда-то. Спроси, почему он выбрал перестать быть тем, кем был.