Допишите без меня

Письмо Эффи Кинлох к брату, ноябрь 1893 года. Найдено среди бумаг дома. «Аласдэр, мама говорит, что ты почти не пишешь. Если ты что-то скрываешь, помни: у Кинлохов всегда было принято говорить правду, даже когда она невыгодна. Папа этого не скажет, он же пресвитерианин, так что я скажу за него. Приезжай на Рождество. Твоя Эффи».

Он не исчез совсем. Это было хуже. Он появлялся на подоконнике ровно в 23:40, как по расписанию, вежливо здоровался, спрашивал, не нужна ли мне помощь с источниками, и, не дожидаясь ответа, отступал к стене. Говорил «вы» и «мисс Маклауд». Держал дистанцию в два метра, хотя прежде мы давно перешли на метр и всё чаще на полметра. Холод от него шёл прежний, но теперь в этом холоде не было никакой надежды, одна учтивость.

— Вы прекрасно справляетесь, — сказал он на третий вечер, глядя на мои конспекты. — Я больше не нужен. Все ссылки проставлены, хронология выстроена. Остаётся только дописать.

— Ты нужен, — сказала я.

— Нет. — Он покачал головой. — Вы напишете эссе, получите стипендию, переедете в Мерчистон, где тепло и никто не двигает ваши карточки. Мойра сохранит лавку. Профессор Эшвуд получит свои «позитивные выводы». А я… — Он пожал плечами. — Я растворюсь, как положено. Это справедливо. Я подписал двадцать три листа.

— Это не справедливость, — сказала я. — Это самоубийство, которое ты называешь смирением.

Он вздрогнул. Слово было жестоким, я это знала, но не взяла его назад. Он помолчал, потом тихо сказал:

— Мне нечего ответить.

— Тогда я не буду спорить, — сказала я. — Я поеду в Перт. На выходные. Мне нужно разобрать бабушкину квартиру. Вернусь в воскресенье вечером.

Он кивнул, не поднимая глаз, и я поняла, что он согласен принять любой исход, лишь бы не обсуждать этот.

В Перте шёл мелкий дождь, как и всегда, когда мне нужно было туда ехать. Ключ от квартиры давно лежал в кармане моего пальто: я носила его, как носят амулеты, и ни разу не пользовалась с февраля. Дверь открылась тихо. В прихожей пахло лавандой, овсяными лепёшками и пылью, и этот запах ударил так резко, что мне пришлось опереться о косяк.

Квартира была такой, какой её оставили. На кухонном столе стояла чашка с отбитой ручкой. На подоконнике сохла герань. На холодильнике под магнитом в виде шотландского чертополоха висел листок, исписанный бабушкиным кривым почерком: «Молоко. Хлеб. Позвонить Фионе насчёт воскресенья». Последний список. Она ушла, не успев его выполнить.

Я просидела на кухне часа два, не прикасаясь ни к чему. Потом всё-таки открыла шкаф и достала первую коробку. Руки двигались сами. Салфетки, вязаные крючком. Очки на цепочке. Три фарфоровые собачки, которые мне всегда казались уродливыми, а теперь почему-то стали самыми дорогими вещами на свете. Я складывала их по одной, аккуратно, закутывая в газеты, и когда дошла до нижней полки, нашла там старую поваренную книгу в клеёнчатой обложке, с жирными пятнами и закладками из чайных пакетиков.

Это была книга рецептов овсяных лепёшек, шотландского печенья и жаркого. На полях рядом со страницей про лепёшки бабушка когда-то написала карандашом: «Что нельзя удержать в руках, нужно донести в сердце. М.». Почерк был твёрдый, не больной. Она писала это не мне. Просто так, на полях, в какой-то из дней, когда ей, наверное, было нужно сказать это самой себе.

Я села на пол, прямо между коробками, и долго смотрела на эту строчку. И вдруг поняла то, что должна была понять много недель назад.

Я не любила Аласдэра, потому что нуждалась в нём. Я нуждалась в нём, потому что боялась потерять ещё одного человека. И злилась на него не за то, что он подписал двадцать три листа, а за то, что он, как и бабушка, мог исчезнуть. Мне нужно было, чтобы он был виноват, потому что виноватых можно прощать, а исчезнувших нельзя. Я хватала его так же, как цеплялась за сорок одно голосовое сообщение. Не любовью, а страхом.

Это было не то чувство, которым я хотела гордиться. Но это было честное чувство, и впервые за много месяцев я не стала его прятать.

В воскресенье утром, сидя в поезде, я достала ноутбук и открыла файл с эссе. Целиком его удалила. Оставила только заголовок: «Стипендия Эшвуда: история, о которой не говорят». И начала писать заново. Я писала быстро, без правок, не сверяясь с карточками и не оглядываясь на то, что скажет профессор. Я писала про сорок одного стипендиата и одиннадцать живых людей. Про клерка, который подписал то, чего не понимал, и успел это понять. Про фонд, который делал добро, но не всегда там, где сообщал. Я писала так, как пишут, когда наконец-то перестают бояться.

К Эдинбургу первая честная страница была готова. Я перечитала её, и мне впервые захотелось, чтобы кто-то её прочёл.

На Вест-Боу меня ждали сразу две неприятности. Первую я увидела ещё на пороге лавки: на двери белел официальный бланк с печатью «Эшвуд Эстейт Менеджмент». «Уведомление о прекращении арендных отношений. Договор не будет продлён. Помещение подлежит освобождению до 31 января». Мойра сидела за стойкой с чашкой остывшего чая и смотрела на листок так, как смотрят на прогноз погоды: не удивляясь, а просто принимая к сведению.

— Они прислали его в субботу, — сказала она. — Заказным. Слишком много чести для старой книготорговки.

— Мы подадим жалобу, — сказала я. — Мы найдём юриста.

— Конечно, — кивнула Мойра. — Только юристы стоят денег, а лавка в этом месяце продала ровно столько, чтобы оплатить свет.

Вторая неприятность пришла вечером по электронной почте от Кирсти: «Тобиаса отстранили от работы “на время служебного расследования”. Официальная причина: неправомерный доступ к архивным материалам. Приезжай в редакцию. Срочно».

Я взяла зонт, развернулась на пороге и столкнулась на лестнице с холодом. Аласдэр стоял на площадке между этажами, прямой и бледный, как свеча. Он не успел отступить.

— Я слышал, что случилось, — сказал он. — Это из-за нас.

— Это из-за них, — поправила я. — И ты не будешь исчезать.

Он поднял глаза.

— Я хочу сказать две вещи. Первая: я не извинюсь за то, что хочу узнать правду. Мне это важно. Вторая: я извиняюсь за то, что кричала. Не потому что ты был прав. А потому что я боялась. Не тебя. Что тебя не станет.

Он молчал так долго, что я решила, будто ошиблась. Потом губы его дрогнули.

— Я боялся того же, — сказал он едва слышно. — Только в обратную сторону.

Больше мы ничего не сказали. Но когда я спустилась в лавку, он пошёл со мной. Не на метр и не на полметра, а просто рядом.

В редакции «Университетского курьера» Кирсти сидела на столе, болтая ногами. Она выслушала меня, не перебивая, и когда я замолчала, спрыгнула на пол, подошла к окну, повернулась и сказала:

— Хватит ходить кругами. Давай делать расследование по-настоящему. У меня есть газета, три сотрудника и одна очень злая подруга в приёмной комиссии. Я не знаю, что ты скрываешь, и не спрашиваю. Но когда придёт время, скажи только: где и когда.

— Семнадцатого, — сказала я. — Вечер основателей.

Кирсти улыбнулась тонкой журналистской улыбкой, от которой становилось не по себе даже мне.

— Тогда у нас три недели, — сказала она. — Хватит, чтобы сделать из ничего скандал.