Худшая версия правды

Из объявления в «Эдинбургском вечернем вестнике», 20 декабря 1893 года. «Семья покойного студента А. Кинлоха просит друзей и знакомых не беспокоиться и не приезжать на похороны в Анструтер. Церемония пройдёт в узком семейном кругу».

Вторая страница нашлась в «Сборнике проповедей» тысяча семьсот восемьдесят восьмого года, который Мойра в конце концов обнаружила не в кладовке и не на полках, а на витрине. Он лежал там с позапрошлой весны, раскрытый на странице с гравюрой, как красивая декорация, и пыль на нём лежала такая плотная, что казалась частью переплёта.

— Я выставила его, потому что он красивый, — виновато сказала Мойра. — Я не знала, что там внутри.

— Это хорошо, — сказал Аласдэр. — Если бы вы знали, вы бы его убрали.

Страница оказалась вложена в форзац, как и первая. Но это была не ведомость. Это было письмо. Сложенный вчетверо лист, исписанный лихорадочным, торопливым почерком, который я узнала не сразу: так сильно он отличался от ровных строчек в тетради. Аласдэр писал, видимо, ночью, при свече, и чернила местами расплылись. Он стоял рядом и молча смотрел, как я разворачиваю бумагу. Я заметила, что он не дышит. Я, впрочем, тоже.

Письмо было адресовано Лайонелу.

«Лайонел. Я не знаю, как начать, поэтому начну с главного: я всё понял. Все эти недели я переписывал твои ведомости и не задавал вопросов, потому что ты был моим другом, а у друзей вопросов не задают. Но вчера я сверил списки с университетскими реестрами. Лайонел, этих людей нет. Фонд платит несуществующим студентам, и деньги идут твоему отцу. Я подписал свидетельствующие листы как клерк. Двадцать три раза. Ты сказал, что это формальность, и я поверил. Это моя вина, и я не прошу тебя ни о чём. Я прошу только дать мне возможность исправить. Завтра в десять вечера, у конца Вест-Боу. Приходи один. Я хочу, чтобы это закончилось по-человечески, пока я ещё могу смотреть тебе в глаза. А.»

Я дочитала. В лавке стало так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене. Холод поднялся от пола к потолку. Одна из ламп погасла.

— Я подписал, — сказал Аласдэр. Голос его был ровным, мёртвым. — Двадцать три раза. Я помню теперь. Я сидел в конторе, Лайонел приносил бумаги, говорил: «Ты у нас единственный с хорошим почерком, подпиши как свидетель». Я подписывал. Думал, что помогаю. Думал, что это честь. — Он провёл ладонью по лицу. — Я был соучастником. Я участвовал в этом, Фиона. Пока не понял.

— Ты понял и пошёл исправлять, — сказала я.

— Слишком поздно. Двадцать три подписи, и каждая из них настоящая. Я сам первым попал бы под суд, если бы всё вскрылось. Лайонелу это было ясно. Он знал, что я не пойду в полицию, потому что побоюсь за себя. — Он горько усмехнулся. — Только он ошибся, и вот результат.

Я смотрела на письмо, на расплывшиеся чернила, на это отчаянное «пока я ещё могу смотреть тебе в глаза», и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, злое и совершенно неуместное. Не на Лайонела. На Аласдэра.

— Ты мне не сказал, — произнесла я.

— Я не помнил.

— Ты мог догадаться. Ты знал, что подписывал, ты видел эти листы, и каждый день рассказывал мне, какой ты был честный и какой чистый, и как тебя оклеветали в газете. «Я никогда не пил, я никогда не падал». — Я слышала, как мой голос звенит. — Ты был не жертвой, Аласдэр. Ты был в этой истории с самого начала. А я придумала себе героя, который ничего не знал.

— Фиона…

— Я не говорю, что ты виноват в своей смерти, — сказала я быстро. — Я говорю, что ты позволил мне поверить в версию, которой не было. Разве это не обман?

Холод в комнате стал таким, что стёкла покрылись ледяной коркой. Аласдэр стоял, не двигаясь, и мне показалось, что он стал ещё прозрачнее, чем прежде. Он смотрел не на меня, а куда-то мимо, в пустоту.

— Вы правы, — сказал он тихо. — Простите. Я не хотел, чтобы так вышло.

— Ты никогда не хочешь, — вырвалось у меня. — Ты просто… исчезаешь, когда трудно.

Я пожалела об этом в ту же секунду. Лампа над столом треснула и погасла, и в комнате остался только тусклый свет с улицы. Аласдэр не сказал ни слова. Он посмотрел на меня долгим, странным взглядом, в котором не было ни обиды, ни злости, только усталость, и растворился в стене.

Мойра, стоявшая у прилавка, молча сняла очки, протёрла их краем шали и надела снова.

— Не мне вас учить, — произнесла она наконец. — Но, знаете, Фиона, когда люди кричат на тех, кого боятся потерять, они обычно не на них кричат.

Я поднялась на чердак и просидела до рассвета, не зажигая света. Руки у меня дрожали. Я не знала, права я или нет. Потом, часам к трём, когда злость отступила и осталась только усталость, я заставила себя думать так, как учили на семинарах: холодно, по пунктам.

Двадцать три подписи. Двадцать три неизвестных стипендиата на листе из жестяной коробки. Цифры совпадали, значит, он подписывал именно эти ведомости. И он не уничтожил копии. Он не выбросил черновик письма, в котором сам признавался в соучастии. Он спрятал всё: и ведомости, и признание, разложил по семи книгам, как человек, который хочет, чтобы правду нашли, даже если для него самого она окажется приговором. Человек, который собирается выкрутиться, так не поступает. Он не лгал мне. Он просто не успел вспомнить, а когда вспомнил, ему стало стыдно, и этот стыд я приняла за обман.

Мне стало так стыдно, что я легла лицом в подушку. Но извиняться было некому. Комната была пуста и холодна, как всегда, когда его не было рядом. Я встала, вынула из кармана часы и положила на подоконник, на его место. Сказала в пустоту: «Это был черновик. Настоящее письмо получил Лайонел. Значит, он знал». Ничего не произошло. Только где-то в стене тихо вздохнул дом.

Я не знала, права я или нет. Я знала только, что в первый раз за всю историю нашего знакомства мне не хотелось сделать сноску, объясняющую мои чувства.

Утром я проснулась от холода и обнаружила, что уснула за столом. Передо мной лежала аккуратная стопка моих записей, все карточки по порядку, все ссылки выровнены, на полях рукой Аласдэра были проставлены годы и номера страниц, а поверх всего лежал клочок бумаги, исписанный знакомым ровным почерком.

«Допишите без меня. Вы справитесь. А. К.»