Приём в Старом колледже

Из программы первого Вечера основателей, 17 декабря 1894 года. «Вечер откроет председатель, мистер Л. Дж. Эшвуд, речью о долге признательности перед теми, чьи труды и самопожертвование заложили основы нашего учреждения. Почтим минутой молчания тех, кто ушёл. Затем состоится ужин».

В середине ноября университет устроил осенний приём для стипендиатов и попечителей. Приглашения разослали за две недели, и мне досталось такое, на плотной кремовой бумаге, с тиснёным гербом. «Мисс Ф. Маклауд, стипендиатка-претендентка». Я читала это словосочетание и чувствовала себя так, будто на мне уже висит ценник.

— Идите, — сказал Аласдэр, когда я положила приглашение на стол. — Туда ходят все, кто имеет вес. Вы увидите их лица. А я… я хочу увидеть одно лицо.

— Чьё?

— Не знаю, — признался он. — Но я узнаю, когда увижу.

Мы пошли вдвоём: я в единственном приличном платье, купленном на распродаже три года назад, он в своём вечном сюртуке, который, к счастью, не нуждался в глажке. Старый колледж на Саут-Бридж встретил нас сверкающими люстрами, мраморными лестницами и тихим гулом голосов. В вестибюле стоял оркестр из четырёх человек, у стен висели портреты в тяжёлых рамах, и вдоль залов бесшумно скользили официанты с подносами.

Профессор Эшвуд заметил меня сразу. Он стоял в центре небольшой группы, и вокруг него вилась знакомая аура уважения. Он поднял бокал, улыбнулся, и мне показалось, что весь зал на секунду подался в мою сторону.

— Мисс Маклауд! Как я рад. Позвольте представить, это Фиона, наша надежда в области социальной истории.

Я пожала десяток рук, выслушала десять комплиментов и одну неприкрытую попытку выяснить, свободна ли я на выходных. Аласдэр шёл рядом, молча, внимательно разглядывая гостей. Потом мы вошли в большой зал, где на стене над камином висел самый большой портрет. И он остановился.

Портрет изображал пожилого мужчину в чёрном костюме, с седой бородкой и пронзительными светлыми глазами. Он сидел в кресле, опираясь на трость с серебряным набалдашником, и смотрел на зрителя спокойно, чуть насмешливо. На табличке внизу значилось: «Лайонел Джеймс Эшвуд, 1872–1951. Председатель фонда. Благодетель университета».

Я почувствовала, как часы в кармане стали ледяными, и услышала рядом короткий, сдавленный вдох.

— Это он, — прошептал Аласдэр. — Он постарел, но я узнаю глаза. И трость. — Голос его упал почти до шёпота. — Трость, Фиона. Серебряная голова льва. Я видел её на лестнице, в ту ночь. Она блеснула под фонарём.

Я не могла отвернуться от портрета. Лайонел Эшвуд, добрый смех, зелёный жилет, учитель танцев, глядел на меня сквозь поколения. И я подумала, что человек, которого Аласдэр считал другом, прожил почти восемьдесят лет и умер в почёте, а мальчик из Анструтера остался лежать на ступенях Вест-Боу.

Пока я стояла, не в силах отвести взгляд, Аласдэр тихо двинулся вдоль стены и вдруг остановился у стеклянной витрины рядом с камином. Я подошла. Внутри, на тёмно-синем бархате, лежали аккуратно разложенные предметы: серебряные запонки, печать, пожелтевший веер и трость с набалдашником в виде львиной головы. Табличка гласила: «Личные вещи основателей фонда. Трость Л. Дж. Эшвуда, 1890. Передана семьёй в дар университету».

— Видите, — прошептал Аласдэр. — Они выставили её на всеобщее обозрение. Как реликвию.

— На ней нет ничего необычного, — сказала я так же тихо. — Просто трость.

— Нет, — сказал он. — Есть. Вмятина на ободке, там, где лев держит зубами кольцо. Я видел её в ту ночь. Она блеснула и ударила… — Он замолчал и уткнулся лбом в стекло, оставив на нём морозный отпечаток.

У дальней стены я заметила Тобиаса Вейра, в непривычном чёрном костюме, который сидел на нём как чужой. Он поймал мой взгляд и едва заметно кивнул, потом тут же отвёл глаза и принялся с большим интересом разглядывать канапе. Я поняла, что он пришёл не ради угощения. Он пришёл, чтобы быть рядом, если понадобится. От этой мысли мне стало чуть теплее.

— Вы нашли что-то интересное, мисс Маклауд? — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась. Профессор Эшвуд стоял рядом, держа бокал, и глядел на портрет с видом человека, которому приятно говорить о предке.

— Мой прадед, — сказал он. — Удивительная личность. Он создал фонд своими руками и руководил им почти шестьдесят лет. Всё, что мы имеем, начиналось с него.

— Он производит сильное впечатление, — сказала я.

— О да. — Эшвуд чуть наклонился, понизив голос. — Но знаете, Фиона, в истории вообще много призраков. Люди, которые были, события, которые случились. Они обычно предпочитают, чтобы их оставили в покое. Не стоит их тревожить. Это не всегда приводит к хорошему.

В голосе его не прозвучало ни угрозы, ни намёка, только добродушная, почти дружеская забота. Но Аласдэр рядом со мной сжал кулаки, и по краю камина поползли тонкие белые нити инея.

— Я думаю, историки как раз для того и нужны, — сказала я.

— Разумеется, — ответил он с улыбкой. — Но мне кажется, что у вас слишком живое воображение. — Он сделал глоток вина. — Кстати, я хотел бы напомнить: договор аренды у мисс Финдли истекает в январе. Фонд ещё не принял решения о продлении. Здание старое, затраты на содержание растут. Мы, возможно, будем вынуждены пересмотреть условия. Или вообще выставить помещение на открытые торги.

Он произнёс это таким же ровным тоном, как и всё остальное. Но я поняла, что получила то, ради чего он подошёл. Это не была просьба. Это не была даже угроза. Это была констатация фактов, из которых каждый разумный человек делает выводы сам.

— Я передам мисс Финдли, — сказала я.

— Не нужно, — ответил он. — Мы сообщим официально. — И, кивнув, отошёл к другой группе гостей.

Я стояла, чувствуя, как у меня горят щёки. Аласдэр молчал. Мы вышли на лестницу, спустились во двор, где под фонарём моросил дождь. Он остановился на мокрых камнях, и я увидела, что лицо у него такое, как бывает у людей, которые долго шли в тумане и вдруг вышли на край пропасти.

— Фиона, — сказал он. — Знаете, чего я боюсь? Не смерти. Я уже умер, мне нечего терять. Я боюсь вспомнить. Боюсь, что вспомню что-то, после чего не смогу смотреть на вас. Или на себя.

— Что бы ты ни вспомнил, — сказала я, — ты всё равно будешь тем, кто три недели читал мои сноски и ни разу не сказал, что они плохие.

— Они были ужасные, — серьёзно ответил он. — Но очень старательные.

Я рассмеялась, и он тоже слегка улыбнулся, и холод вокруг нас на мгновение стал почти приятным. Мы пошли домой пешком, под дождём, не раскрывая зонта. На Королевской миле горели фонари, и я отчётливо слышала где-то далеко звон колокола.

— Это собор, — сказал Аласдэр. — Они бьют по четвертям. В ту ночь тоже били.

Я хотела спросить, какой это был звон, но промолчала. Он сам расскажет, когда будет готов.