Ночь, когда он не пришёл

Выдержка из полицейского журнала участка на Каугейте, 18 декабря 1893 года. «Прибыл по вызову на Вест-Боу. На нижней площадке лестницы обнаружено тело молодого человека. Признаков борьбы не отмечено. Фонарь, найденный рядом, потушен и принадлежит, по словам лавочников, дому №9. Свидетели отсутствуют».

Он не вернулся ни в воскресенье, ни в понедельник. Я просыпалась ночью в 23:40 и прислушивалась, но не слышала ни скрипа, ни шороха, ни тихого покашливания. Ни одна карточка не сдвинулась с места. В комнате было холодно, но это был обычный осенний холод, дешёвый и бессмысленный, которым дышит любая эдинбургская мансарда.

Я знала, что нельзя паниковать. Я повторяла это себе вечером в воскресенье, когда ходила по комнате, считала шаги и перекладывала бумаги, и в понедельник, когда сидела на лекции и не слышала ни слова. Я говорила себе, что он «побыл стеной» и вернётся, как возвращался раньше. Но в сердце у меня росла тревога, и я начала узнавать это чувство. Именно так я ждала последнего звонка от бабушки, когда она уже не брала трубку.

В понедельник вечером я написала ему записку. «Аласдэр, если ты слышишь, пожалуйста, постучи. Хоть раз. Хоть по подоконнику». Положила её на стол и просидела над ней до трёх часов ночи. Потом написала вторую: «Прости, что вытащила тебя на Хэллоуин. Это было глупо». Третью: «Договор остаётся в силе». Четвёртую я смяла, потому что в ней было слово, которое мне не хотелось признавать вслух.

В понедельник днём позвонила мама. Обычно она звонила из Торонто каждое второе воскресенье, но в этот раз перепутала дни, и я поняла, что это не случайность. «Фиона, милая, — сказала она осторожным голосом, каким говорят с людьми, которых боятся расстроить, — я разговаривала с агентом. Квартира бабушки… Им нужно, чтобы к двадцатому декабря там было пусто. Покупатели уже внесли залог». Я сказала «хорошо». Она спросила, справлюсь ли я одна, и я ответила «конечно», и мы обе знали, что это неправда. Положив трубку, я долго сидела и пыталась представить, как буду складывать в коробки бабушкину чашку с отбитой ручкой, вязаные салфетки, очки на цепочке. Не получалось. Чужие тайны я могла разбирать часами. Свои вещи не могла даже вообразить.

Вечером на почту пришло письмо от профессора Эшвуда. Три строчки. «Дорогая Фиона, мы давно не обсуждали содержательную часть вашей работы. Жду вас в пятницу, в четыре, у себя в кабинете. Не затягивайте с выводами: время — единственный ресурс, который не возобновляется. Искренне Ваш, Р. Эшвуд». Я прочла письмо четыре раза и не смогла решить, угроза это или забота. Потом поняла, что в этом и состоит его талант.

Во вторник утром Мойра застала меня на лестнице с красными глазами и ксерокопиями, которые я таскала с собой, как талисман. Она молча поставила на стойку чайник, налила две кружки и подвинула мне одну.

— Он не приходит, — сказала я наконец. Мне было совершенно всё равно, что подумает пожилая женщина, которая сдавала мне комнату на условиях «окно не обижать». — Не знаю почему. Мы были… мы нашли кое-что. Он сильно разволновался. А теперь его нет.

Мойра не удивилась, не засмеялась и не спросила, о ком речь. Она только вздохнула и села на табурет.

— Бывало и раньше, — сказала она. — Не часто. Мой отец рассказывал, что в доме «иногда затихает». Говорил, это значит, что кто-то слишком много вспомнил и ему нужно время. — Она посмотрела на меня. — Он вернётся, Фиона. Такие, как он, всегда возвращаются, если есть кому их ждать. Вопрос только, готовы ли вы, чтобы он возвращался.

— Вы… давно знаете? — спросила я.

— Сорок лет, — сказала Мойра. — Мой отец знал дольше. Он считал, что это нехорошо, когда у дома нет жильца, который его слышит. Поэтому и сдавал комнату только тем, кто не боится окон.

— А если мы не успеем? — вырвалось у меня. — Если он… исчезнет по-настоящему?

Мойра помолчала. Потом открыла ящик под кассой, достала старый железный ключ с потёртой бородкой и положила его рядом с моей кружкой.

— От подвала, — сказала она. — Там внизу стоит отцовский шкаф с книгами, которые так и не попали на полки. Отец говорил: «Когда придёт время, у молодых хватит ума спуститься». Я думала, что это старческий вздор. Теперь не уверена.

Я взяла ключ. Он был холодный и тяжёлый, как будто лежал в тени не меньше столетия.

Вернувшись на чердак, я села на кровать и открыла телефон. Сорок одно сообщение от бабушки, которое я столько месяцев не решалась удалить. Я выбрала одно, самое короткое, и включила. «Фионочка, ты ела? Я приготовила лепёшки, не забудь заглянуть в воскресенье. Целую». Голос был тёплый, чуть хриплый, с вечным шотландским «р». Я слушала его три раза подряд, а потом положила телефон и заплакала, наконец-то, по-настоящему, впервые с февраля.

Я плакала тихо, чтобы никого не разбудить, хотя будить было некого. Мне было страшно, что я потеряю ещё одного человека. И страшнее всего было признаться, что я не знаю, что именно потеряю, если потеряю его. Друга? Источник? Что-то третье, для чего у меня не было ни сноски, ни слова?

Я не заметила, как в комнате похолодало. Просто в какой-то момент у меня замёрзли плечи, а оконное стекло покрылось тонкой изморозью. Я подняла голову. В углу у подоконника, прислонившись к стене, стоял Аласдэр. Он был бледнее обычного, почти прозрачный, и у него дрожали руки.

— Я стучал, — сказал он. — По подоконнику. Не слышали?

— Нет, — выдохнула я. — Я… нет.

— Значит, плохо стучал. — Он слабо улыбнулся. — Я был в стенах. Это… не очень приятное место. Там всё время слышишь, как люди живут. И не можешь ответить.

Я встала и подошла к нему. Остановилась на расстоянии вытянутой руки, как всегда.

— Ты вспомнил что-нибудь?

— Подвал, — сказал он. — Там, в подвале, внизу, за шкафом. Я помню, как спускался туда с лампой. Часто. Что-то прятал. Не помню что. Но уверен, что там осталось что-то моё. — Он взглянул на ключ, лежащий у меня на ладони. — Это от него, ведь так?

Я кивнула. Мы молчали. Потом он сказал тихо, почти просительно:

— Вы плакали?

— Немного, — сказала я.

— Из-за меня?

— Ты слишком высокого мнения о себе, — ответила я, и это было первое, что пришло в голову. — Я плакала из-за эссе.

— Прекрасно, — сказал он. И в голосе его было столько облегчения, что мне пришлось отвернуться, чтобы он не увидел моего лица. — Значит, я вернулся вовремя.