Туман проверяет

На девяносто шестую ночь, когда до сотой оставалось четыре, Фрейя сказала:

— Пойдём к Порогу.

Они сидели на крыльце дома Асты, поставив между собой миску с остывшей картошкой. Эйнар чинил лодку шесть дней подряд и пах смолой, пеньковой верёвкой и ещё чем-то незнакомым, что Фрейя долго не могла определить. Потом поняла: он пах человеком, который устал по-настоящему, а не просто от цифр.

— Зачем? — спросил он.

— Хочу посмотреть, как выглядит дорога, которую нам не отдают.

— Хозяин там сидит.

— Не сидит. — Она показала на башенку над крышами, где за круглым окошком уже горело несколько огней. — Он по вечерам там. Гладит свою Книгу и шепчет ей. А Порог пустой.

Эйнар посмотрел на неё внимательно, как смотрят на схему, и коротко кивнул.

Лампа дал им свечу в старом жестяном подсвечнике, пробормотал: «Лампа ничего не знает, но огонь горит ровно», и остался стеречь дом.

* * *

Дорога к Порогу поднималась от села вверх, по склону, туда, где вереск уступал место голому камню. Здесь было тише, чем внизу. Не пусто, а тихо: так бывает в церкви между песнями. Над головой горели почти-звёзды, и Фрейе вдруг показалось, что они мигают в такт её шагам.

— Ты хочешь что-то сказать, — сказал Эйнар, не поворачивая головы.

— Откуда ты знаешь?

— Ты шаг сбиваешь. Всегда сбиваешь, когда собираешься.

Она рассмеялась, коротко и неожиданно для самой себя.

— Ты всё замечаешь.

— Это единственное, что я умею, — сказал он. — Замечать. Только раньше не говорил.

Они поднялись на последний уступ, и перед ними встали ворота.

Теперь Фрейя видела их по-другому. Два мшистых столба, перекладина, фонарь. Простые, как нарисованные ребёнком. Но между столбами лежал туман, не обычный, прозрачный, а плотный, как молоко, и он слегка колыхался, как будто за ним кто-то дышал.

— Он здесь, — сказал Эйнар. — Тот самый.

— Пойдём?

Он взял её за руку. Не спрашивая, не объясняя. Просто взял, и ладонь у него была шершавая, тёплая, чуть дрожащая. Фрейя сжала её в ответ, и они вдвоём шагнули под перекладину.

* * *

Туман проверял по-разному.

Эйнару он задал вопрос голосом Магнуса, и Фрейя услышала его так же ясно, как собственное имя: «Зачем тебе числа?» Несколько секунд брат молчал, и она чувствовала, как напряглась его рука. Потом он сказал вслух, спокойно, как докладывают итоговый результат: «Чтобы прятаться. Пока я считаю, мне не нужно чувствовать». Туман выдохнул и отступил на шаг.

С Фрейей он обошёлся мягче. Он не говорил с ней, а показывал.

Она увидела комнату. Утро, ранний августовский свет, жёлтые занавески. Кровать, на которой лежит маленькая седая женщина с закрытыми глазами. Свою руку на её запястье. Чайник, свистящий на кухне. Девятнадцатилетнюю девочку, которая стоит и не может пошевелиться.

— Скажи, — шепнул туман голосом бабушки. — Скажи вслух.

— Я не могу.

— Тебе нужно.

— Я боюсь.

— Чего?

Фрейя глотнула воздух.

Сзади тихо стоял брат. Она чувствовала его присутствие, молчаливое, надёжное, как стена в тёмной комнате, и это придало ей отчаянной храбрости.

— Я боюсь не того, что не вернусь, — сказала она. — Я боюсь вернуться. Потому что здесь она хотя бы сидит в кресле и вяжет носок. Пусть не вся, пусть эхо, пусть без слов. А дома кресло пустое. И если я вернусь, мне придётся признать, что она умерла. Что я стояла и не позвала. Что я… — Голос сорвался. — Что я осталась без неё насовсем. И это правда, Эйнар, это правда, и я не знаю, что с ней делать.

Она заплакала и не стала прятаться. Слёзы катились по щекам, и она чувствовала, как они падают на воротник чужого свитера, и ей было всё равно.

Эйнар обнял её.

Он не сказал ни слова. Не предложил совета, не сообщил давление, не посмотрел на небо. Он просто обхватил её обеими руками, неловко, крепко, как обнимают человека, которого нашли после долгих поисков, и прижал к себе. От его куртки пахло смолой и дымом. Фрейя уткнулась лицом в его плечо, и они стояли так посреди тумана, высокий и тощий старший брат и его маленькая младшая сестра.

— Прости, — выдохнул он. — Прости меня.

— За что?

— За то, что я смотрел в телефон. За то, что не смотрел на тебя. — Он сглотнул. — Я видел это в озере. Ты ждала. А я… я боялся, что если оторвусь от прогноза, то развалюсь.

— Я знаю.

— Я не знал, что ты знаешь.

— Эйнар. — Она отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. Лицо у него было мокрым, он плакал, и сам, кажется, этого не замечал. — У меня что-то есть для тебя.

Она сунула руку в карман свитера. Там, под мотком нитки и огрызком угля, лежал сложенный вчетверо клочок бумаги, пожелтевший, измятый, затёртый на сгибах. Он прожил с ней полгода: через август, через зиму, через гору, через туман. Она не расставалась с ним ни на день.

— Это с похорон, — сказала Фрейя. — Я так и не отдала.

Эйнар развернул листок. Он был размером с ладонь, и на нём, детским, торопливым почерком, выведенным огрызком карандаша, стояло шесть слов:

«Эйнар, давай поговорим. Мне страшно. Пожалуйста».

Он читал долго. Он читал так, как читают приговор, который оказался помилованием. Потом сложил бумагу обратно, очень бережно, и сунул в нагрудный карман, рядом с бабушкиной тетрадью.

— Я смотрю, — сказал он тихо. — Теперь смотрю. Правда.

— Вижу.

— И я скучал. — Он выдавил это из себя, как занозу. — Я скучал по тебе, даже когда ты сидела за соседним столом. Я скучал по бабушке каждый день с августа. Я скучал так, что не мог ни дышать, ни ходить в её комнату. Я просто не знал, что с этим делают. Думал, оно само пройдёт, если я буду считать.

— Оно не проходит.

— Нет, — согласился Эйнар. — Но, оказывается, его можно говорить.

Туман вокруг них засветился. Не резко, а мягко, жемчужно, будто кто-то внутри него включил далёкую лампу. И Фрейя вдруг заметила, что на запястье брата тихо блестят часы, отцовские, стальные, с белым циферблатом. Секундная стрелка стояла. Потом дрогнула. И пошла вперёд.

— Эйнар, — выдохнула она. — Посмотри.

Он посмотрел. Его лицо изменилось.

— Идут правильно, — сказал он и коротко, судорожно рассмеялся. — Они опять идут правильно.

* * *

Туман отступил. Не сразу, а как отступает вода после прилива, оставляя на камне блестящие следы. Они стояли у ворот, всё ещё держась за руки, и перед ними лежала тропа. Не та, что вела вниз, к Бидду, а другая, поднимающаяся вверх и в сторону, к далёкой седловине, за которой угадывался ночной склон Скугафьордюра: чёрные скалы, снежный наст, тусклое мерцание луны на льду.

Дорога домой.

Она лежала совсем близко, шагов за сто, чёткая и ясная, как нарисованная. Фрейя видела на снегу свои собственные следы, лёгкие, едва заметные, и рядом более глубокие, мужские.

— Она открыта, — прошептал Эйнар.

— Нет. — Фрейя покачала головой. — Она показывает. Это разные вещи.

Она знала это так, как знают вкус хлеба. Дорога была видна, но ступить на неё было нельзя. Пока. Её страница оставалась открытой, нить к бабушке всё ещё светилась серебром, и Фрейя чувствовала её, тонкую и крепкую, как леска. Нужно было закрыть её. По-настоящему. Сказать не туману и не Эйнару, а ей самой, тому эху, что сидит в кресле у окна.

Эйнар, похоже, думал о том же. Он повернулся к ней и открыл рот.

— Мы закрыли мою, — сказал он. — Ту, что между мной и тобой. Правильно?

— Кажется, да.

— А твоя…

— Моя ещё нет.

— Тогда…

— Я знаю, — тихо сказала Фрейя. — Я скажу. Скоро.

Они простояли так ещё несколько минут, глядя на тропу, сияющую в лунном свете. Потом услышали за спиной шаги. Неторопливые, ровные, как отсчёт.

Они обернулись.

В пяти шагах от ворот, под перекладиной, где ещё минуту назад никого не было, стоял Гримюр Скуггасон. Шляпа в руке. Серый шарф. Усталое вежливое лицо.

— Я так и думал, что вы придёте сюда, — сказал он.