Последний довод Гримюра

— Не бойтесь, — сказал Гримюр. — Я пришёл не мешать.

Он стоял под перекладиной, и свет фонаря падал ему на лицо снизу, делая его старше и мягче одновременно. Шляпу он по-прежнему держал в руке, и Эйнар заметил, что пальцы у хозяина слегка дрожат, а на лбу блестят мелкие капли, как будто он быстро шёл.

— Я пришёл попрощаться. — Он слабо улыбнулся. — С вашей смелостью. Она заслуживает торжественных проводов.

— Вы знали, что мы придём, — сказал Эйнар.

— Я знаю всё, что происходит в долине. — Хозяин вздохнул. — Почти всё. Я знал про лаз за гобеленом, про Бьярки, про свечи, которые вы так деликатно усыпили. Я оставил дверь незапертой. Я хотел, чтобы вы увидели.

— Зачем?

— Затем, что я устал, господин Торссон. — Он произнёс это просто, без жалобы. — Двести лет это очень долго, чтобы быть единственным, кто знает правду. Иногда хочется, чтобы хоть кто-то разделил бремя. Пусть даже тот, кто его осудит.

Фрейя крепче сжала руку брата.

— Тогда расскажите, — сказала она. — Правду.

Гримюр помолчал. Потом опустился на каменный столбик, как человек, которому внезапно отказали ноги, и положил шляпу на колено.

* * *

— Я родился на этом берегу, — начал он, — в ту пору, когда здесь стояли три рыбацких дома и ни одной дороги. Мне было двадцать шесть. Мою жену звали Аудюр.

Он произнёс это имя так, как произносят слово на забытом языке, бережно и неуверенно.

— Она была не красивой и не умной, но была моей. Любила смеяться над собственными шутками, раньше, чем я успевал их понять. Однажды весной она вышла на лодке за мидиями и не вернулась. Лодку нашли через три дня, перевёрнутую, у скал. Её саму не нашли никогда.

Он замолчал. Над ними трепетал фонарь, и тени качались на камнях.

— Я сидел на берегу сорок ночей. Не ел, не спал. Я ждал. И на сороковую, когда терпение моё кончилось и осталась только пустота, туман пришёл. Он встал посреди озера и позвал меня по имени. И я пошёл. И оказался здесь, в долине, где время текло иначе, где ещё можно было, как мне показалось, дождаться.

— Вы стали первым, — сказал Эйнар.

— Первым. — Гримюр кивнул. — Тогда не было ни села, ни Книги, ни Порога. Только я и туман. И я понял, господин Торссон, самое страшное: я не хочу выходить. Не потому, что не могу. А потому, что если я скажу вслух то, что должен сказать, если закрою страницу, то Аудюр больше не будет ждать меня. И я не буду ждать её. И тогда она по-настоящему умрёт.

— Это не так, — сказала Фрейя тихо.

— Для меня так. — Гримюр не поднял глаз. — Я сделал выбор. Сто лет я сидел на берегу, и туман был добр ко мне. Потом стали приходить другие. Такие же. Потерянные. Они плакали, спрашивали, как выйти, а я не мог им сказать, что для выхода нужно всего лишь произнести слово. Я боялся, что они уйдут и вместе с ними уйдёт долина. А значит, и мой берег. И Аудюр.

— Поэтому вы вписывали им в страницы «ещё чуть-чуть», — сказал Эйнар.

— Поэтому. — Он наконец посмотрел на них. В его глазах стояли слёзы, но голос оставался ровным. — Я не злодей. Я только очень хороший хозяин. Я хотел, чтобы им было хорошо. И им было. Разве нет?

— Нет, — сказал Эйнар.

Он удивился собственной твёрдости. Раньше он, наверное, промолчал бы, рассчитывая, взвешивая, подбирая слова поприличнее. Но теперь слова шли сами, как вода, нашедшая трещину.

— Вам казалось, что вы дарите им время. Вы дарили им «ещё чуть-чуть» вместо «до свидания». Это не одно и то же. Асгерд Ольсдоттир, которой вы подписали страницу в девяносто четвёртом, ждёт своего сына уже сто тридцать лет. Её сын давно умер там, наверху, состарившись. У неё осталась дочь, которая искала мать до конца жизни. Вы знали?

Гримюр побелел.

— Я не…

— Знали. — Эйнар не повышал голоса. — В Книге всё записано. Вы ведь её хозяин. Вы видели, как дочь Асгерд приходила к Порогу сорок лет подряд и стояла там, пока не умерла. И вы не сказали ни слова.

— Я не мог.

— Могли. Вы просто не хотели. — Он сделал шаг вперёд. — Вы удерживали людей от жизни. Вы взяли самое честное, что у человека есть, его способность ждать, и превратили в ловушку.

— Я сохранял их. — Голос Гримюра дрогнул. — Я сохранял их любовь.

— Любовь не сохраняют, — сказала Фрейя. — Её отпускают. Иначе она гниёт.

Гримюр смотрел на неё, и лицо его, всегда безупречное, на глазах превращалось в лицо усталого, растерянного человека. На секунду показалось, что он сейчас заплачет по-настоящему, как плачут те, кто двести лет копил слёзы.

Но он выпрямился.

* * *

— Вы красиво говорите, — произнёс он ровно. Вежливость вернулась к нему, как маска, которую поправили. — Но вы ничего не понимаете. Если я скажу, я перестану её помнить.

— Нет, — сказал Эйнар.

Он не знал, откуда пришли эти слова. Они появились сами, из какого-то нового, почти незнакомого места внутри, откуда прежде не приходило ничего, кроме цифр.

— Помнить и ждать — это разные вещи, — сказал он. — Ждать значит держать человека в прошлом, чтобы он не ушёл. А помнить значит носить его с собой дальше. Бабушка Сигга умерла в августе. Я не перестал её помнить. Я начал помнить лучше, когда перестал ждать, что она войдёт. Вы запомните Аудюр так, как помнят, а не так, как ждут. И, может быть, она заслуживает именно этого.

Он ожидал любой реакции. Гнева, возражений, слёз.

Гримюр рассмеялся. Тихо, сухо, без радости.

— Прекрасная теория. Вы весьма убедительны. Но вы, дорогой господин Торссон, забыли одну вещь. — Он встал и надел шляпу. — До сотой ночи четыре дня. Для долины это целая вечность.

Он поднял руку.

Туман вокруг ворот колыхнулся, как занавес, и из него потянулись белые нити, тонкие, как паутина. Одна коснулась запястья Эйнара, и он почувствовал лёгкое, как перышко, прикосновение. Часы соскользнули с его руки, мягко, без боли. Следом из кармана куртки выпорхнул барометр, повис в воздухе, закачался и растворился в белом.

— Вы любите точные приборы, — сказал Гримюр без злобы. — Теперь у вас их нет. Не бойтесь, я верну, когда вы станете сговорчивее.

Эйнар посмотрел на пустое запястье. Секунду он чувствовал что-то вроде острой потери, как будто у него отняли часть тела. А потом, неожиданно, засмеялся.

— Что смешного? — спросил Гримюр.

— Ничего. — Эйнар покачал головой. — Просто я понял, что мне они больше не нужны. Я и без часов знаю, который час.

— И который же?

— Самый подходящий.

Гримюр прищурился. На мгновение в его глазах вспыхнуло что-то опасное, и он поднял вторую руку, на этот раз не к воротам, а к склону, туда, где лежало село.

— Тогда я закрою долину сегодня, — сказал он.

Тихо, почти сочувственно.

— Туман скажет им всем то, что они хотят услышать: «Ещё чуть-чуть». Сегодня. Ночью. Каждому. И к утру никто в Бидду не вспомнит, кого ждал, и не захочет уходить. Они будут счастливы, спокойны и пусты. Как я мог бы сделать это давно, если бы не жалость. — Он надел перчатки. — Простите меня, господин Торссон. Фрёкен Фрейя. Вы славные молодые люди. Но я не могу позволить, чтобы Аудюр осталась одна.

Он отвернулся и пошёл вниз по тропе, к селу, не оглядываясь. Через несколько шагов его серая фигура растворилась в тумане.

Эйнар и Фрейя стояли, не двигаясь. Ночь вокруг них дрогнула.

Сначала погасло одно окно. Далеко внизу, на склоне, в самом верхнем доме. Потом другое. Потом ещё. Огоньки, тёплые, золотые, мерцающие огоньки чужих ожиданий, гасли один за другим, как свечи на ветру, и вся долина медленно погружалась в серую, ровную, безмолвную пелену.

— Он гасит их, — прошептала Фрейя.

— Он убирает ожидание, — сказал Эйнар. — Чтобы никто не захотел уйти.

Фрейя рванулась.

— Бабушка!

Она побежала вниз по тропе, не оглядываясь, и Эйнар, не думая, бросился следом. Под ногами хрустел гравий, воздух был густым и вязким, как кисель, а над ними, в сером небе, одна за другой гасли почти-звёзды.