Вагон-ресторан после полуночи

В вагоне-ресторане «Мелузины» в четыре утра было так тихо, что Элиас мог слышать, как в буфете оседает кофейная гуща. Бармен, плотный лысый человек по имени Радим, протирал стаканы и делал вид, что он мебель. За дальним столиком спали два студента, положив головы на рюкзаки. У окна сидела женщина с клетчатой сумкой и смотрела на чёрные поля.

Элиас сел за угловой столик. Лукаш пристроился напротив. Подделка лежала у Элиаса на коленях, обёрнутая в пальто. Дана позволила им забрать её, коротко бросив: «Вам нужнее». Это была не милость. Это было испытание.

— Я думаю, — сказал Элиас, — что настоящий свёрток всё ещё в поезде.

— Почему?

— Потому что кто-то украл его, не вынося. Выйти в Вене с таким грузом нельзя: Таможня следит за вокзалами. А в поезде его можно спрятать где угодно.

— Значит, вор тоже здесь, — сказал Лукаш.

— Или вор — кто-то из тех, кому позволено ходить везде. — Элиас развернул пальто и положил подделку на стол. Она загудела ровно, глухо. — Классический закрытый круг, Лукаш. Как в романах. Двенадцать человек, одна ночь, один поезд. Нужно только поговорить с каждым.

— И они вам расскажут?

— Нет. Но они проговорятся.

Он заказал две чашки кофе и подозвал бармена.

— Скажите, любезный, много ли у вас сегодня ночных посетителей?

— Двое, господин, — ответил Радим. — Студенты, спят. Дама с сумкой. Ну и ваша компания.

— А кто-нибудь заходил раньше?

— Только госпожа Лангер за тёплым молоком. И старая дама из шестого вагона, за кипятком для термоса.

— Из седьмого, — поправил Элиас.

— Простите, из седьмого. Она каждый год в эту ночь едет, всегда берёт термос.

— Каждый год?

— Ну да. — Радим протёр стакан. — Год за годом, раз в год, в эту дату. Я уже лет семь её вижу. Тихая. Вяжет. Я ей всегда подношу пирожок, она любит с маком.

Элиас записал что-то в блокнот. Лукаш скосил глаза.

— Зачем?

— Старая привычка. Записываю всё, что кажется странным.

Следующие полчаса Элиас говорил с каждым. Он делал это тонко, с нарочитой неловкостью человека, потерявшего в поезде запонку. К студентам подошёл первым. Они проснулись нехотя, потёрли глаза.

— Вы не видели в вагоне старинную серебряную запонку? Я, кажется, обронил где-то между Прагой и Веной.

— Нет, — сказал один. — А вы кто?

— Антиквар. Еду на торги.

— Мы едем на концерт, — сказал второй. — Нас двое. Мы в седьмом вагоне, одиннадцатое купе.

— Всю ночь спали?

— Почти. Только в Вене выходили покурить на пять минут.

— И никого не видели?

— Видели, — оживился первый. — Мужик такой с усами, проводник старший. Он шёл по вагону и, когда мы проходили мимо, что-то нёс в мешке.

— В каком мешке?

— Обычном. Серый, холщовый.

Элиас замер. Лукаш выпрямился.

— Когда это было?

— Сразу после Вены. Минут через десять.

— Усатый? — переспросил Лукаш.

— Ну да. Начальник поезда, наверное. Он в форме был.

Элиас откинулся на спинку. Серый холщовый мешок. Тот самый, что висел в служебном купе Даны. Тот, куда они спрятали свёрток, пока Тибор Надь проверял документы. Серый холщовый мешок и начальник поезда, который несёт его по вагону вскоре после подмены. Но мало ли зачем.

— Благодарю, — сказал Элиас. — Вы мне очень помогли.

Следующей была женщина с клетчатой сумкой. Её звали Паулина Мразек, ей было лет шестьдесят, она ехала к дочери в Будапешт и везла ей маринованные огурцы.

— Банки тяжёлые, — вздохнула она. — А в сумке ещё и подушка. Дочка говорит, что подушки в Венгрии не те.

— Вы, случайно, не слышали сегодня странного гудения? — спросил Элиас осторожно.

— Гудения? — Паулина задумалась. — Нет. Ничего. Я глуховата, не обижайтесь.

— Благодарю.

Ирена Лангер появилась у двери ресторана без приглашения. Она подошла к бару, заказала тёплое молоко и села напротив Элиаса так спокойно, будто всё это время его ждала.

— Господин Бранд. Вы расспрашиваете пассажиров. Я слышала. Если хотите знать правду, давайте без театра.

— Я весь внимание.

Она улыбнулась, и в этот раз улыбка была другой: в уголках губ мелькнула усталость.

— Вы подозреваете, что я что-то слышала. Я слышала. У меня абсолютный слух. Я настройщица роялей. Двадцать лет. Этот звук в вашем вагоне звучит как «соль» второй октавы, чуть ниже эталона. Мне это не нравится. Я бы настроила.

— А улыбка? — спросил Лукаш напрямик.

— Профессиональная. — Ирена пожала плечами. — Когда годами объясняешь людям, что их любимое фортепиано безнадёжно расстроено, учишься улыбаться так, чтобы они не бросили в тебя ключом. — Она отпила молока. — И не подозревайте меня в краже вашей посылки. Я не воровка. Я еду в Будапешт, чтобы уйти от мужа. Это мой секрет. Ваш я не знаю и знать не хочу.

Она встала, и в движении её не было ни вины, ни тревоги, только лёгкая досада. Элиас вдруг понял, что поверил ей.

— Один вопрос, госпожа Лангер, — сказал он. — Когда вы попросили меня помочь с чемоданом в Вене, он действительно застрял?

— Конечно. Это тяжёлый чемодан. — Она помолчала. — А почему вы спрашиваете?

— Просто так.

Она кивнула и ушла.

Лукаш потёр лицо.

— Вот и все секреты. Развод, огурцы и пара студентов. Ни один не про свёрток.

— Ни один, — подтвердил Элиас. Он смотрел на подделку на столе. И вдруг заметил то, чего не замечал раньше. — Лукаш, послушайте.

— Что?

— Гул.

Лукаш прислушался. Подделка гудела. Но тише, чем раньше. Элиас взял её в руки. Тишина нарастала. И тут он увидел: Радим вышел из-за стойки, прошёл к кофемашине и принялся что-то там возиться. Машина зашумела, и гул стал едва слышен. Рядом с шумным прибором эхо глохло.

— Это просто шум, — сказал Лукаш.

— Возможно. — Элиас записал что-то в блокнот. «Гул стихает: у кофемашины. Ещё: у пожилой дамы, когда она проходила мимо?» Он зачеркнул последнее. Подумал. И снова вписал, но с вопросительным знаком.

Он не знал, что ответ был у него перед носом. Просто до сих пор не знал, какой вопрос задать.

Поезд ровно шёл сквозь ночь, миновав границу Австрии и Словакии. Радим поставил на стол две чашки кофе. За окнами мелькнули огни приграничного городка, и на мгновение в вагоне-ресторане зажглась красная лампа, потом погасла.

— Элиас, — Лукаш наклонился вперёд. — Вы заметили, что за нами следит бармен?

— Заметил.

— Он слушает.

— Конечно, слушает. Бармены всегда слушают. Но если он кому-то докладывает, мы узнаем.

Радим подошёл и поставил на стол сахарницу.

— Господа, — сказал он негромко. — Вы ищете что-то. Скажу то, что вижу. Сразу после Вены начальник поезда пронёс по составу мешок к почтовому вагону. Я подумал: странно, ведь почту обычно грузят на вокзале. Но он спешил.

— Куда именно?

— В хвост. В почтовый. — Радим поправил полотенце на плече. — Я только говорю, что видел. Если что, меня здесь не было.

Он вернулся к стойке. Лукаш и Элиас переглянулись.

— Хвост поезда, — сказал Лукаш. — Почтовый вагон.

— Туда мы и пойдём, — ответил Элиас. — Но сначала…

Он не договорил. За окном вспыхнул свет Братиславы, и поезд пошёл на замедление. В вагоне-ресторане погасла красная лампа, и откуда-то издалека, из последнего вагона состава, донёсся металлический лязг, будто кто-то открыл тяжёлую дверь.