Подмена

— Значит, это сделал один из вас, — сказала Дана.

Она не повышала голоса. Это было хуже, чем крик. Лукаш и Элиас стояли в служебном купе под тусклой лампой, а Дана держала на ладонях поддельный свёрток, и тот гудел ровным, мёртвым голосом, как холодильник в пустой квартире.

— Дана, — начал Элиас, — давайте разберёмся.

— Я разбираюсь. В Вене я вышла на платформу встречать пассажиров. Это двенадцать минут работы, и я не могла её оставить. Лукаш бегал по вокзалу, это его слова. Вы, господин Бранд, остались с настоящим свёртком. Значит, один из вас двоих.

— Я был в вагоне-ресторане, — сказал Лукаш.

— Вы вернулись из Вены без пяти минут отправления. Перед этим вас не было семь минут.

— Потому что я проверял адрес!

— Который никто не должен был знать.

Лукаш замолчал. Он смотрел на Дану, и по лицу его было видно, что ему очень хочется сказать что-то обидное, но он не мог придумать, что именно.

— А вы? — Дана повернулась к Элиасу.

Элиас долго не отвечал. Потом сел на откидное сиденье и устало провёл рукой по лицу.

— Я оставлял его, — сказал он. — Всего на две минуты. В Вене, на стоянке. Вы были на платформе. Ко мне подошла госпожа Лангер и попросила помочь с чемоданом, он застрял на ступеньке. Я оставил свёрток в шкафчике, закрыл на ключ, который вы дали мне перед этим, и вынес ей чемодан. Когда вернулся, дверца была заперта.

— У вас был мой ключ?

— Запасной. Тот, что вы повесили на гвоздь, когда мы прятали его в мешок. Вы сами сказали взять.

Дана замерла. Это было правдой. Она вспомнила: перед платформой отдала ключ Элиасу, потому что руки были заняты мешком, а на шее ключ мешал. Двенадцать лет она не расставалась с ключом. А сегодня отдала двум незнакомцам за вечер.

— Значит, вы оставили его без присмотра.

— Да.

— И не сказали.

— Я не знал, что это важно, пока не развернул его и не услышал гул, — ответил Элиас. — Простите. Я виноват. Но я не крал.

— Я вам не верю, — сказала Дана.

Фраза упала в тишину и осталась лежать между ними. Лукаш вздрогнул.

— Но вы же сами… — начал он.

— Не вмешивайтесь. — Дана положила подделку на столик. — Я двенадцать лет проверяю билеты, господин Бранд. Я привыкла, что у каждого есть документ. У вас его нет. У Лукаша тоже. У вас обоих странные истории и красивые слова. Вы появились в моём вагоне в один вечер, с разницей в час, и оба случайно оказались там, где должен быть свёрток. Вы оба знаете про тайную почту больше, чем должны. Вам не кажется, что я вправе подозревать?

— Вправе, — сказал Элиас.

— Тогда уходите. Оба.

— Дана…

— Уходите. — Голос её не дрогнул. — Мне надо подумать.

Они вышли. Дверь за ними закрылась. Дана осталась одна.

Она не плакала. Она не умела плакать при людях, а при себе не видела смысла. Села, взяла в руки подделку и принялась изучать, как изучала бы подложный билет.

Бумага была той же: коричневая, промасленная. Бечёвка той же толщины и пропитана той же смолой. Узел с двумя петлями. Но когда Дана вгляделась, она увидела разницу. Узел был завязан зеркально: петли шли не слева направо, а справа налево. Тот, кто делал копию, глядел на оригинал и повторял его, как отражение. Левша? Или человек, который всю жизнь завязывал узлы по-другому?

Она развязала бечёвку. Узел поддался сразу, без сопротивления. Внутри, под бумагой, лежал обычный кусок серого железа, размером с кулак. А на бумаге изнутри не было ничего.

— Зачем? — прошептала Дана. — Зачем подделка, если можно просто взять?

Ответ пришёл не сразу. Подмена нужна была не для того, чтобы утаить кражу. Подмена нужна была, чтобы никто не заметил кражи, пока поезд не придёт в Будапешт. Чтобы они возились с ложным свёртком, берегли его, прятали от Таможни, а настоящий тем временем уезжал куда-то совсем в другое место. Но если так, зачем гул? Железо не гудит. Кто-то специально наделил копию голосом.

Она поднесла свёрток к уху. Гул был ровным. Но когда она слегка потрясла его, он сдвинулся, дрогнул, как эхо.

Эхо.

Элиас говорил: слитки тянутся к своему адресату. Копия не тянулась. Копия просто отвечала, как отвечает горная стена на крик.

Дана встала и принялась осматривать шкафчик. Замок цел, царапин нет. Его открыли настоящим ключом. Не отмычкой, не пилкой, а ключом, который подходит идеально. Она отперла дверцу своим и убедилась: пружина ходит мягко, смазана. Кто-то смазывал замок. Недавно. Она сама никогда не смазывала шкафчик, потому что не было нужды.

Она села обратно, и вдруг ощутила тонкий, едва различимый запах. Мятные леденцы. Ментол. Тот самый запах, которым пах её чай, когда она вернулась в купе после посадки в Колине. И ещё раз, сейчас, когда подносила к лицу бумагу.

Мятные леденцы.

Шторх сосал мятные леденцы с тех пор, как бросил курить. Двенадцать лет. Он носил их в жестяной коробочке в нагрудном кармане, и вагон после его визитов пах прохладой. Когда она болела, он принёс не только лекарства, но и такую коробочку.

— Нет, — сказала Дана вслух. — Это бессмыслица.

Леденцы жуют тысячи людей. В вагоне ехала ещё как минимум дюжина проводников. Ян Врба тоже жевал их, кажется. Ирена Лангер пахла фиалками. Агнеш Варга пахла шерстью и лавандой.

Она вспомнила, как в Колине он сказал: «Пей, пока тёплый». Он заглядывал в служебное купе. Он видел, что она что-то прячет.

Нет. Дана прижала ладони к лицу. Мысль была слишком страшной, чтобы её думать сегодня. У неё не было доказательств. У неё была только привычка доверять человеку, который учил её завязывать форменный платок.

Она взяла подделку, завернула в куртку и положила в шкафчик. Закрыла на ключ. Потом, подумав, открыла снова и достала из кармана куртки второй ключ: тот самый, что висел на гвозде. Повесила себе на шею рядом с первым.

За дверью послышался осторожный стук.

— Дана, это я. Лукаш. Можно?

Она не ответила. Постучали снова.

— Дана, мне нужно сказать. Только сказать, я не войду.

— Говорите.

— Я пойду в вагон-ресторан, — раздался голос. — Элиас тоже. Мы подумаем, кто мог подменить свёрток. Мы не уйдём из вагона. И… — пауза. — Если решите, что мы вам нужны, мы рядом.

Дана помолчала.

— Хорошо, — сказала она.

Шаги удалились. Она осталась сидеть в тишине служебного купе, где слабо пахло мятой. В кармане куртки лежал журнал, где-то в конце поезда ехал настоящий свёрток, а в первом вагоне спал или не спал человек, которого она называла наставником.

«Адресат на месте», — вспомнила она вдруг. Эти слова были на бирке. Она до сих пор думала, что «на месте» значит «в Будапеште». Но если слитки тянутся к адресату, а адресат поджидает свёрток… то он может быть где угодно.

Он мог быть уже на этом поезде.