Те, кого оставили

Подъём по спирали оказался легче, чем Маттиас ожидал, и от этого было страшнее. Лента света обвивала их мягко, как рука, и каждый шаг по ней отдавался в ногах теплом. Лавовое поле быстро ушло вниз, превратилось в чёрное пятно с белыми кляксами пара, потом в точку, потом пропало. Оставался только свет. Он тёк между пальцами, как тёплая вода, он пах озоном и снегом, он слегка звенел.

Томас Рэй шёл вторым, сжимая в побелевших пальцах ремешок рюкзака. Эльза Мунк шла за ним, придерживая капюшон, и время от времени оглядывалась на Маттиаса так, как смотрят на человека, который может оказаться врагом, а может спасителем, и пока неизвестно, кто хуже. Сигрун поднималась замыкающей, и шаги её были неслышны.

— Если вы лжёте, — сказала Эльза, не оборачиваясь, — я вас найду. Даже здесь.

— Я не лгу, — ответил Маттиас. — Я сам не понимаю половины.

— А другая половина?

— Другая половина стоит на ступени впереди.

Он оказался прав.

Спираль закончилась широкой, ровной площадкой, залитой мягким белым светом. Она висела в пустоте, как балкон, у которого нет стен и нет здания: просто светящийся круг метров двадцати в диаметре, в центре которого растекалось лёгкое облако. Над головой тянулись последние всполохи сияния, но они были бледнее, чем внизу, словно ступень поглощала их краску. Под ногами, там, где должен был быть воздух, Маттиас различил далёкие огни океана.

А на краю площадки, спиной к ним, стояли трое.

Маттиас остановился так резко, что Томас налетел на него.

— Эй, — выдохнул фотограф. — Что там…

Он замолчал на полуслове.

Это были люди. Живые, настоящие, одетые по-зимнему, с рюкзаками и шапками. Они стояли в ряд, взявшись за руки, лицом к невидимой границе, где площадка обрывалась в небо. Двое мужчин и женщина. Они не двигались. Но Маттиас, привыкший за четырнадцать лет читать позы людей в беде, понимал, что это не неподвижность камня. Это неподвижность тех, кто очень долго делает усилие.

Он обошёл их и заглянул в лица.

Первый был мужчина лет пятидесяти, лысый, плотный, в старомодной вязаной куртке с узором из ромбов. Глаза его были открыты и смотрели прямо вперёд, не мигая. В свободной руке он держал огрызок карандаша, и пальцы побелели от напряжения. Рядом стояла женщина, тонкая, сухая, с серыми волосами, убранными под платок, и в её ладони, той, что не сжимала чужую руку, лежала детская варежка, красная, с вышитым оленем. Третьим был совсем молодой парень, не старше двадцати девяти, высокий, с лёгкой щетиной и широкими плечами. Лицо его застыло в маске, в которой нельзя было различить ни страха, ни боли, только ожидание. Он стоял с поднятым подбородком, как человек, которого поставили на пост и забыли снять.

Они дышали. Раз в минуту, медленно, едва заметно, и каждый выдох слетал с губ белым облачком.

— Господи Иисусе, — сказал Томас Рэй хрипло. Он снял шапку, потёр лоб, и руки у него дрожали. — Они живы?

— Живы, — ответила Сигрун.

Она стояла позади, и Маттиас почти не узнал её голоса. Он был тонкий, мёртвый, как струна, лопнувшая за секунду до звука.

Она подошла к парню. Медленно, как идут к огню, который может обжечь. Остановилась перед ним на расстоянии вытянутой руки и долго смотрела в лицо. Потом подняла ладонь и дотронулась до его щеки.

— Пер, — сказала она. — Его зовут Пер Вейс. Он шёл за мной в ту ночь. Я слышала, как он кричал. Я думала, он упал. Я думала, он разбился. А он стоит здесь. Все эти двадцать два года.

— Вы его знали? — спросил Маттиас.

— Нет. — Она покачала головой. — Я знала только, что кто-то идёт сзади. Я не обернулась. Эльмквист сказал, не оглядывайся, иначе потеряешь счёт, и я послушалась. А он остался. — Голос у неё сломался. — Ему двадцать девять. Ему всё ещё двадцать девять. Видите? Он не постарел ни на день.

Эльза Мунк подошла ближе к женщине в платке. Она не касалась её, но стояла рядом, и у неё дрожали плечи.

— Агнесс Дален, — прочитала она, и все повернулись к ней. Эльза показала на пластиковую карточку, висевшую у женщины на груди на шнурке. Туристический пропуск, выцветший, со штампом какого-то хостела. — Тут написано. Шесть лет назад. Здесь стоит дата.

Маттиас посмотрел на мужчину с карандашом. У него на запястье болтался такой же пропуск. Лукас Берг. Девять лет назад.

— Он собирает их, — сказал он. — Двенадцать? Четырнадцать? Не знаю, сколько их по всем ступеням. Каждый раз берёт новых проводников, нанимает, платит, как вам. Ведёт до первой же площадки, оставляет одного, потом ведёт дальше, оставляет следующего. Каждый из них становится опорой. Ступень держится, а он идёт дальше. Он не убивает. Он просто оставляет.

— Зачем? — Томас сел на корточки, закрыл лицо ладонями. — Зачем ему это?

— Чтобы дойти до последней ступени, — тихо ответила Сигрун. — Там находится женщина, которая держит всё. Он хочет её место.

— Её место?

— Свободу. — Сигрун наконец отвела взгляд от лица Пера. — Тот, кто держит последнюю ступень, свободен от всех остальных. Но не от неё. Он должен остаться навсегда. И Эльмквист двадцать лет ищет способ получить свободу, не оставаясь.

Эльза глубоко вдохнула, и Маттиас увидел, как у неё побелели костяшки пальцев.

— Это чудовищно, — сказала она. — Это просто чудовищно.

— Да, — ответил он.

На площадке стало тихо. Только лёгкий, почти неслышный звон шёл от самого света, как от стеклянной посуды, в которой кто-то водит пальцем по краю. И тут Маттиас заметил то, на что до сих пор не обращал внимания. У ног каждого из троих, на светящейся поверхности, темнело пятно. Небольшое, круглое, размером с ладонь, как ожог. В центре каждого пятна зияла крошечная дыра, и из неё поднимался тонкий дымок.

— Это линзы, — сказал он. — Он снял по одной с каждого. Вынул, как вынимают сердцевину из яблока. Вот почему они не могут пошевелиться.

Он опустился на колени рядом с Пером и осторожно дотронулся до пятна. Оно было ледяным. Но в глубине, под тонкой плёнкой света, он почувствовал слабое, ровное биение. Сердце ступени. Оно ещё билось.

— Они слышат нас? — спросил Томас.

— Не знаю. — Маттиас повернул голову. Над самым ухом Пера Вейса вдруг шевельнулись губы. Беззвучно, едва заметно. Потом ещё. Он наклонился ближе и услышал одно слово, произнесённое не голосом, а дыханием.

— Держим.

И сразу из ряда: женщина, тоненько, будто стёклышко звякнуло, чуть позже мужчина с карандашом, басом, как из колодца. «Держим. Держим. Держим».

У Эльзы вырвался короткий, придушенный звук. Томас вскочил и отшатнулся к краю площадки, но Сигрун успела схватить его за рукав.

— Не туда, — сказала она. — Там ничего нет.

Томас дрожал всем телом. Он хотел что-то сказать и не мог. Маттиас поднялся, сбросил рукавицу и вытер ладонью лицо. Руки у него тоже тряслись, и это почему-то успокаивало: значит, он ещё человек.

— Нам нельзя уйти, — сказал он. — Нельзя просто пройти мимо.

— Вы хотите их забрать? — Эльза повернулась к нему. — Забрать с собой? Но как? Вы же сами сказали: ступень держится на них.

— Я не знаю как. Но я знаю, что если мы уйдём, они останутся ещё на годы. А может, навсегда. — Он обвёл взглядом их лица. — Я пилот, а не философ. Но у нас правило: сначала спасаешь тех, кто рядом. Потом идёшь за тем, что далеко. Эльмквист ушёл вперёд. До него ещё можно дотянуться. До них тоже. Но если я пойду дальше, оставив их здесь, я стану таким же, как он.

Сигрун молчала. Она всё ещё стояла лицом к Перу и не отнимала ладони от его щеки. Потом тихо, не оборачиваясь, произнесла:

— Это возможно.

— Что?

— Вынести. Я знаю способ. Я сама три года держала ступень, пока Йоуанес не сменил. — Она наконец повернулась, и глаза у неё были красные, но сухие. — Только вам не понравится.

— Говорите, — сказал Маттиас.

— Нужен тот, кто останется по своей воле. Не по принуждению, как они, а сам, добровольно, с открытыми глазами. Если такой человек возьмёт на себя вес ступени, он освободит остальных. Но только в том случае, если они ещё живы.

— Живы. Они дышат.

— Тогда есть шанс.

Томас и Эльза переглянулись. Маттиас почувствовал, как оба смотрят на него, и понял, что от него ждут решения. Он был чужаком, пришельцем, человеком, который час назад вломился в их ночь с нелепой историей о звёздных лестницах. Но почему-то именно ему они хотели довериться.

— Кто останется? — спросил Томас.

Все молчали. Над площадкой тихо шелестел свет. Маттиас смотрел на трёх застывших людей, на карандаш в руке Лукаса, на красную варежку Агнесс, на подбородок Пера, поднятый, как у человека, которого поставили на пост и забыли снять. Он думал о Тордис. О маячке на ремне. О последней странице тетради, где было написано «Платите».

— Я, — сказала Сигрун.