Воскресная ярмарка

В ночь на воскресенье я второй раз в жизни сидел в углублении за стеллажом с краеведением, и во второй раз удивлялся, насколько тесна эта ниша для взрослого человека, имеющего хоть какие-то претензии на достоинство. Рядом, на корточках, пыхтел сержант Хики, в штатском, в свитере, пахнущем сыростью и казённым мылом. С другой стороны сидел констебль Мёрфи, молодой, длинный, с лицом, на котором читалась только одна мысль: «Только бы не чихнуть».

Я приготовил ловушку заранее. В запертом шкафчике под стойкой, куда обычно прячут кассу взаимных штрафов, лежал коричневый конверт с надписью «Оригиналы» красным плотницким карандашом, оставшимся у меня от Падрика. Внутри были копии, самые обыкновенные ксерокопии нескольких счетов и банковских выписок, вперемешку с чистыми листами. Сверху, на последней странице, я написал одну строку: «Читать нужно до конца». Не знаю, зачем. Наверное, из той же склонности, которая заставляет библиотекарей вкладывать закладки в чужие книги.

Настоящие бумаги лежали в клубке шерсти у Китти Бирн.

Часы в читальном зале пробили полночь, потом час. Я успел по очереди онеметь, закоченеть и впасть в то состояние, в котором человек перестаёт думать о смысле происходящего и начинает считать трещины на потолке. Хики время от времени шевелился и шептал что-то вроде молитвы, обращённой к собственной спине. Констебль Мёрфи вздыхал.

В двадцать минут второго у чёрного хода щёлкнул замок.

Я сразу узнал этот звук. Он был уже знаком: тихий металлический щелчок, потом едва слышный скрип двери. Хики замер. Я почувствовал, как напряглась его рука, лежавшая у моей.

Фигура появилась в проёме служебного коридора, в тёмной куртке с капюшоном, с узким лучом фонарика. Тот же шаг, неторопливый и точный. Тот же дорогой запах: цитрус и дерево, ставший в прохладе зала почти осязаемым. Человек прошёл прямо к стойке, не заглядывая по сторонам, и это меня поразило: он не искал, он знал. Мойра передала всё слово в слово. Он вынул из кармана тонкий металлический инструмент, вставил в замок шкафчика, и тот через секунду щёлкнул. Дверца открылась. Рука в тонкой перчатке достала конверт.

Он вскрыл его тут же. Луч фонарика заплясал по листам. Я видел, как он листает, как торопится, как перекладывает страницы, и по тому, как двигались его плечи, понял момент, когда он добрался до последнего листа. Он замер. Потом глухо, зло, не стесняясь, выдохнул:

— Где…

И тогда Хики встал.

— Добрый вечер, мистер Куинлан, — сказал он спокойно, и в его голосе не было ни торжества, ни злости, одна только усталая вежливость.

Фонарик метнулся на звук. Дермот отшатнулся к стойке, и на секунду, на одну секунду, лицо его, освещённое снизу, потеряло всё: улыбку, мягкость, участие. Это было лицо человека, у которого вдруг отняли воздух. Потом оно снова собралось, как собирается вода после брошенного в неё камня.

— Деклан! — сказал он. — Слава Богу. Я как раз… Я слышал шум. У меня есть ключ комитета, вы знаете, я зашёл проверить, не взломана ли дверь.

— Через чёрный ход? В час ночи? — спросил Хики.

— Ну… я заметил свет. Подумал, что-то случилось.

— А конверт?

Дермот посмотрел на руку с конвертом, словно видел её впервые.

— Это… я нашёл здесь, на стойке. Хотел передать вам. Это же, по-видимому, и есть то, что вы искали.

— На стойке, — повторил Хики. — В запертом шкафчике.

— Он был открыт.

— Он был закрыт. Вы его открыли отмычкой. Я видел.

В читальном зале стало так тихо, что я услышал, как над головами тикает лампа. Дермот молчал, и я впервые разглядел в нём то, что, наверное, раньше видели лишь немногие: напряжённый, тщательно скрываемый ужас человека, привыкшего управлять другими и вдруг оказавшегося в роли управляемого.

— Хотите арестовать меня, Деклан? — сказал он наконец тихо. — На каком основании? Я председатель комитета. У меня ключ. Я нашёл подозрительный конверт. Любой судья скажет, что я действовал в интересах прихода.

— Возможно, — сказал Хики. — Пока что я вас не арестовываю. Я вас задерживаю до утра для выяснения. А утром мы поговорим.

— Утром ярмарка.

— Знаю.

— Деклан, вы совершаете ошибку. — Дермот шагнул ближе, понизив голос. — Вы ведь помните, кто вас назначил в этот участок. Кто помог вашей жене, когда её мать болела. Вы понимаете, кому вы…

— Понимаю, — сказал Хики. — Именно поэтому делаю это сам.

Я стоял, прижавшись спиной к кирпичу, и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Хики, сонный, ленивый, сержант Хики, который так любил «семейные ссоры», держал руку на плече Дермота Куинлана и говорил: «Идёмте». Констебль Мёрфи, наконец-то дав волю чиху, неловко придерживал дверь.

Но когда Дермот проходил мимо меня, он остановился. Посмотрел. Секунду, не больше.

— Читатель, — сказал он негромко, почти ласково. — Вы так ничего и не поняли. Они поверят мне. Не вам. Мне.

Я промолчал. Но ответ у меня уже был, и я собирался произнести его вслух.

Хики, как выяснилось, не удержал Дермота. К шести утра, после звонка двух адвокатов, один из которых прибыл из Голуэя в халате, а другой, судя по голосу, из постели главного судьи, Дермот Куинлан был отпущен «до выяснения обстоятельств», с обязательством явиться в участок в понедельник в девять. Хики сообщил мне об этом по телефону, мрачно, без извинений: «Против отмычки у него есть чем возразить. Нужно больше».

— Будет, — сказал я.

— Что?

— Больше. Сегодня. В три часа.

— Дойл, — сказал сержант, — я вам верю на девять десятых. Остальное — на вашей совести.

Ярмарка в Балливарне начинается ровно в полдень, когда церковный колокол, сохранившийся лучше, чем крыша, отбивает двенадцать ударов. К этому времени вся Рыночная площадь превращается в пёстрый, шумный, пахнущий жареным луком и мокрой шерстью лабиринт. Лотки с яблоками и сыром, лавки с вязаными шапками, детские карусели, оркестр из семи человек, из которых трое играют на волынках, не друг с другом, а каждый по себе. Я прошёл по площади с папкой под мышкой, и впервые в жизни ощутил, что у меня нет ни малейшего желания спрятаться.

На помосте у фонтана, там, где обычно вручают призы за лучший пирог, собралась толпа. Дермот стоял на нём, в светлом пальто, без перчаток, и приветствовал людей так, будто ничего не произошло. Он улыбался, пожимал руки, раздавал детям леденцы. «День памяти и примирения», гласил плакат за его спиной. Люди тянулись к нему, как цветы после дождя.

Я посмотрел на часы. Без пяти три.

В этот момент мимо проплыла Мойра в новой шляпке, увидела меня, остановилась и сказала громким шёпотом:

— Имон, я не сказала никому! Клянусь!

— Я знаю, — сказал я. — Спасибо, Мойра.

Она захлопала глазами. Наверное, впервые в жизни она не поняла, поблагодарили её или поддели.

Я поднялся на помост. Не помню как. Ступени казались длинными, ноги чужими. Дермот увидел меня и слегка поднял бровь.

— Имон, — сказал он в микрофон, мягко, с отеческой тревогой. — Вы к нам? Давайте, друзья, послушаем нашего библиотекаря.

Он протянул мне микрофон. Он думал, что я опозорюсь снова. Я видел это по глазам.

Я взял микрофон. Он был холодный и чуть влажный. Сотни глаз смотрели на меня снизу: Китти в третьем ряду, с корзиной вязания на коленях; Оуэн у фонтана, скрестивший руки; Бриджид и Тадх, стоявшие рядом, плечом к плечу; отец Кормак, бледный, но прямой; Лиам Фаррелл с гигантской тетрадью; Орла Кин с папкой; Эйслинг в жёлтой куртке, которую в толпе было видно за милю.

И я сказал. Сперва тихо, почти шёпотом:

— В нашем городке всё известно заранее, кроме того, что на самом деле произошло.

Зал, то есть площадь, затих.

— Я хочу рассказать вам, что произошло.

Дальше всё было как во сне. Я рассказывал про вторник, про книгу, про карандашные цифры, про воскресные счета на леса, которых не было. Про «ФФ Строй». Про подпись без точки. Я показал настоящие бланки Лиама, и Лиам, не дожидаясь приглашения, поднял над головой свою тетрадь и прогудел на всю площадь: «Мои счета — вот они! Никаких «Ф.» у меня нет!» Я показал заключение епархии, и отец Кормак вышел вперёд и впервые за двадцать лет произнёс при всех: «Простите меня. Я знал, что крыша не подлежит ремонту, и не сказал».

Я рассказал, как кто-то пользовался ключом Падрика, и Орла Кин, поднявшись на помост, показала банковскую справку: Рыночная площадь, один, 7:41 утра. Я рассказал про ночную отмычку, и Хики, который стоял у края помоста, молча кивнул.

А потом я повернулся к Дермоту.

— Вы сказали на собрании, что Падрик рассказал вам про заключение. Но он не мог. Он обещал отцу Кормаку молчать. А вы знали сумму: сто восемьдесят тысяч. Знали её, потому что видели документ. А видеть его мог только тот, кто был в кабинете священника в июле, когда пришёл «за ключом от сейфа».

Я не знал этого наверняка. Это был выстрел наугад. Но по тому, как дёрнулся Дермот, по тому, как отец Кормак ахнул, закрыв рот ладонью, я понял, что попал.

— Вы были там, — тихо сказал священник. — Вы тогда заходили. Я ушёл в ризницу, оставил бумаги на столе.

— Это абсурд, — сказал Дермот. Голос у него был ровный, но улыбка соскользнула, как плохо приклеенная. — Друзья, вы же видите, куда это ведёт. Человек, который читает чужие письма…

— Письма, — перебил я, — я не читаю. Я читаю то, что люди оставляют на полях. А Падрик оставил на полях всё. Кроме одного. Он не написал, что Дермот Куинлан хороший человек. И это, друзья, самое красноречивое.

В толпе кто-то хмыкнул. Потом ещё кто-то. Тихий смех, но уже не мой.

— Вы лжёте, — сказал Дермот, и в этот момент его голос впервые сорвался. — Это всё подделка! У вас нет оригиналов! Мы все видели, что их нет!

— Есть, — сказала Китти Бирн.

Она поднялась в третьем ряду, опираясь на корзину. Медленно, торжественно, словно собираясь читать вслух. Достала из корзины клубок шерсти, раскрутила его, вынула коричневый конверт и подняла над головой.

— Они были у меня, мистер Куинлан, — сказала она негромко, но так, что услышала вся площадь. — Моё вязание сохраннее вашего сейфа.

Площадь вздохнула. Я видел, как Дермот смотрит на конверт, как его глаза, вечно ласковые, становятся пустыми. И тогда в толпе произошло движение: кто-то раздвигал людей, пробираясь к помосту. Серое пальто. Клетчатый зонт, который он держал как документ. Падрик Салливан поднялся по ступеням, спокойный, небритый, прямой.

— Здравствуйте, — сказал он. — Простите, что опоздал. Я был занят.

Бриджид бросилась к нему первой. Потом Тадх. Я никогда не видел, чтобы человек так тихо плакал, как плакал в тот момент Падрик, обнимая жену и сына на глазах у всей Балливарны.

Дальше всё произошло быстро и как-то буднично. Хики подошёл к Дермоту, положил руку ему на плечо и сказал:

— Дермот Куинлан, я задерживаю вас по подозрению в хищении средств приходского фонда, в подлоге документов и в незаконном проникновении. Пройдёмте.

— Деклан, ты пожалеешь, — сказал Дермот тихо, но голос его утратил власть.

— Я уже пожалел, — сказал Хики. — Что так долго молчал.

Они спустились с помоста. Толпа расступилась, и в этом молчании не было ни сочувствия, ни ненависти, одно тяжёлое, усталое изумление. Только Мойра Кеннеди, в новой шляпке, вдруг громко сказала на всю площадь:

— А я всегда подозревала!

И впервые за всю ярмарку никто не засмеялся.