Тихий четверг

В Балливарне есть неписаный закон: ничто не считается по-настоящему случившимся, пока о нём не поговорили три дня подряд в магазине Мойры Кеннеди. После ярмарки этот срок растянулся до недели, и в конце его оказалось, что город, который полгода шёл на цыпочках вокруг одной тайны, теперь не умеет идти иначе, чем на цыпочках, и по привычке продолжает шептаться, даже когда говорить больше не о чем.

Дермота Куинлана в понедельник утром перевели в Голуэй. Дальше всё шло так, как идёт в таких делах: медленно, бумажно, с участием адвокатов, одного из которых, того самого, в халате, я встретил в коридоре суда и узнал по тапочкам. Банк заморозил счета «Куинлан Эстейтс». Застройщик «Данбег-Хайтс», как выяснилось, давно исчез в неизвестном направлении, прихватив чужие вклады. Орла Кин с усталой радостью объяснила мне по телефону, что значительная часть денег фонда, около тридцати девяти тысяч, ещё лежит на счетах, до которых доберётся следствие. «Остальное, мистер Дойл, придётся вернуть иначе, — добавила она. — Но, судя по тому, что я видела в воскресенье, у вас в городе для этого есть способ».

Способ нашёлся сам. В понедельник днём отец Кормак вышел на приходскую паперть и, глядя в ту же мокрую площадь, откуда за день до этого я говорил в микрофон, сказал всем собравшимся: «Крышу починить мы не можем. Но церковь можно построить заново». Он положил на скамью первую сотню евро. К вечеру в корзине лежало шестьсот, а во вторник Лиам Фаррелл объявил, что будет работать «за материалы», а Оуэн Ферли выставил на барной стойке кружку с надписью «Крыша» и ежедневно, как ревнивый надсмотрщик, следил, чтобы посетители не оставляли мелочь без ответственности. Китти Бирн, ни слова не говоря, пожертвовала приходу свою корзину с вязанием, в которой, как оказалось, на дне лежали ещё две сотни.

— Я не люблю, когда деньги лежат без дела, — сказала она. — Они портятся, как книги в сырости.

Сержант Хики пришёл в библиотеку во вторник вечером, снял фуражку и впервые за пятнадцать лет попросил книгу.

— Что-нибудь про… — Он замялся. — Про честных людей.

Я протянул ему Троллопа. Он взял, посмотрел на обложку с подозрением и сказал:

— Если это скучно, Дойл, я вам вернусь с претензией.

— Возвращайтесь вовремя, — сказал я. — И без претензий. Это всё равно скучно.

Он усмехнулся и впервые за всё время нашего знакомства протянул мне руку. Я пожал её, и рука его оказалась неожиданно тёплой.

Эйслинг получила от отца Кормака и Орлы Кин два письма с рекомендацией в Голуэйский университет, и из них одно, как выяснилось, было адресовано на кафедру юридических наук, что, по её признанию, сбило её с толку, так как она всю жизнь собиралась на историю. «Но вы же понимаете, — сказала она мне, жуя крекер, — что с историей и с цифрами в одном лице получается идеальный следователь». Я ответил, что с историей, цифрами и жёлтой курткой получается идеальная мишень, и она засмеялась и пообещала носить куртку без перерывов, пока не изобретут жёлтое пальто.

Что до Салливанов, то они, мне кажется, впервые за много лет собирались за одним столом без всякой повестки дня. Я видел их в среду, проходя мимо дома на улице Святой Брины: через окно кухни виднелись трое, склонившиеся над одной тетрадью. Падрик что-то объяснял сыну, водя пальцем по столбцам. Тадх слушал не отрываясь, как слушают люди, которым наконец показали, как правильно держать карандаш. Бриджид накрывала на стол. На подоконнике в ряд стояли баночки с травами: «Тимьян», «Мята», «Мелисса». Георгины в палисаднике, ожившие после недели ясного неба, распрямили стебли.

Я не стал заходить. Некоторые сцены лучше смотреть с улицы, как читаешь поля: издалека, не вмешиваясь, с уважением. Я всю жизнь расставлял чужие истории по полкам и ни разу не искал в них улик. Теперь, подумал я, придётся читать иначе: до конца и с карандашом.

В четверг, в половине седьмого вечера, я сделал то, чего не делал никогда. Я поставил в читальном зале двенадцать стульев в полукруг, повесил на дверь табличку «Чтение вслух. Вход свободный» и сел на краешек кафедры с «Хроникой приходов западного побережья» на коленях.

Идея принадлежала Падрику. Он сказал: «Имон, вы сорок два года читаете молча. Люди, привыкшие слушать слухи, должны привыкнуть слушать книги». Я возразил, что не умею читать вслух. Он ответил, что я и говорить публично не умел.

Пришли не двенадцать человек, а тридцать четыре. Они сидели на стульях, на подоконниках, на полу, прислонившись к стеллажам, и пахли мокрой шерстью, торфяным дымом и яблоками. Китти Бирн заняла первое кресло, положив на колени свой Троллоп как знак того, что она здесь по праву. Мойра, в новой шляпке, села сзади и, к моему удивлению, молчала. Падрик, Бриджид и Тадх пришли втроём. Оуэн остался у двери, как привратник. Отец Кормак прислонился к косяку. Лиам, непривычно причёсанный, сел на подоконник, который под ним скрипнул.

Я открыл «Хронику» на первой попавшейся странице и начал читать. Голос сначала дрожал, потом выровнялся. Читал я про историю Балливарны, про основание прихода в тысяча семьсот сороковом, про лодки, про голод, про старую церковь, построенную в одну зиму. Слова были сухими, как бухгалтерская книга, но, произнесённые вслух, они вдруг зазвучали иначе. В какой-то момент я понял: люди слушают не про приход. Они слушают, как звучит правда, когда она читается спокойно, не торопясь, без приправ.

Книга возвращается в библиотеку вовремя, подумал я, а правда обычно приходит с большим опозданием. Но иногда достаточно сесть и дочитать до конца.

Я перевернул страницу, и тут что-то привлекло моё внимание.

Это было на сто восемьдесят седьмой странице, в самом конце главы о рыбацких поселениях. Я читал вслух, но глаза мои уже скользнули вниз, к полям, потому что привычка сильнее приличий. И там, в нижнем углу, едва заметный, будто стёртый ластиком и написанный снова, виднелся карандашный след. Не плотницкий мелок Падрика. Тонкий, острый графит, женский почерк, округлый, с наклоном влево.

«П., они не должны знать, что она там. Отлив в шесть. Принеси лампу. М.Г. Июль 1994».

Я замолчал. В зале стало тихо. Читать дальше я не мог.

— Имон? — сказала Китти. — Что-то не так?

— Нет, — сказал я. — Всё хорошо.

Я захлопнул книгу и посмотрел на Падрика. Он сидел в третьем ряду, и лицо его, ещё секунду назад спокойное, вдруг стало таким, каким я видел его в пещере, когда он говорил про стыд: серым, неподвижным, с застывшими губами. Он смотрел на книгу, не отрываясь. Потом медленно перевёл взгляд на меня, и я прочёл в его глазах то, чего не видел ни в сторожке, ни на ярмарке: не страх, не стыд, а глубокую, давнюю усталость, какая бывает у людей, много лет несущих один и тот же груз.

— Простите, — сказал я залу. — На сегодня всё. Продолжим в следующий четверг.

Люди зашумели, поднялись, потянулись к дверям. Падрик остался сидеть. Подождал, пока выйдет последний, и только тогда встал, подошёл, и я молча протянул ему книгу, раскрытую на сто восемьдесят седьмой странице.

Он долго смотрел на запись. Пальцы его, державшие переплёт, слегка дрожали.

— Вы видели это раньше? — спросил я.

— Я думал, что стёр, — сказал он тихо. — Тридцать лет назад. Я думал, что убрал всё.

— Падрик, кто такая М.Г.?

Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы, но не такие, как на ярмарке.

— Это не про деньги, Имон, — сказал он. — Это про лето девяносто четвёртого. И про то, чего в Балливарне не знает никто. Кроме меня. И, кажется, ещё одного человека.

Он закрыл книгу, бережно, как закрывают крышку гроба, и прижал её к груди.

— Не здесь, — сказал он. — Не сегодня. Приходите ко мне завтра. Один. И принесите лампу.

Он ушёл, а я остался стоять посреди читального зала, где ещё пахло людьми, и вдруг понял, что тишина, которую я любил всю жизнь, больше не будет прежней. Теперь в ней всегда будет слышно что-то ещё: далёкий отлив, шаги за стеллажом, карандаш, скребущий по полю чужой книги.

Я погасил свет, вышел и запер дверь. На двери бледнело пятно от маркера, почти незаметное. Я провёл по нему пальцем и подумал: что ж, у каждой сплетни есть обратный адрес. А у каждой тайны есть поля.

Надо только уметь читать.