Слух как оружие

Утром в пятницу я проснулся с ощущением, которое хорошо знакомо каждому, кто хоть раз ронял на пол поднос с посудой на глазах у всего ресторана: стыд, и ещё хуже стыда, обречённость. Я лежал, глядя в потолок, и мысленно прокручивал вчерашний вечер, как киноплёнку, останавливаясь на самых неудачных кадрах: вот я встаю, вот открываю рот, вот голос превращается в писк, вот смех. Каждый раз на этом месте я хотел вырезать кусок и переклеить, но киноплёнка, в отличие от книги, не допускает правки задним числом.

Из этого состояния меня вывел телефон. Звонила Орла Кин.

— Мистер Дойл, — сказала она без предисловий. — Вы дома или в библиотеке?

— Дома. Но библиотека…

— Библиотека подождёт. У меня на столе лежит то, что вам нужно. Форма 7-Б, помните? Запрос архивных копий платёжных распоряжений. Я подала его в понедельник, банк обычно отвечает за неделю, но я знаю там одного человека, и она ответила за три дня.

Я сел на кровати.

— И что в ответе?

— Всё, что вы хотели. — Голос у неё был сухой и довольный, как у человека, нашедшего пропавшую запятую. — Распоряжение о переводе остатков фонда проведено во вторник, в семь сорок одну утра, через систему онлайн-банкинга. Использован электронный ключ казначея. Это известно. Но банк фиксирует не только ключ, а ещё адрес устройства, с которого осуществлён вход. И этот адрес, мистер Дойл, принадлежит не Падрику Салливану. Он принадлежит провайдеру, который обслуживает офис по адресу Рыночная площадь, один.

Я не сразу понял.

— Рыночная площадь, один, — повторил я. — Это…

— Агентство «Куинлан Эстейтс». — Она помолчала. — Я проверила дважды. Это не доказательство вины в суде, но это очень серьёзная вещь, которую любой следователь обязан принять во внимание. Падрик, как мне говорила его жена, в это время завтракал дома, а его ключ лежал в сейфе приходского комитета.

— Он ел тартинку с мёдом, — сказал я. — Бриджид запомнила. Хорошо. Что мне делать с этим?

— Передайте сержанту Хики. Только не по телефону. Лично. С копией. А оригинал я заверю у нотариуса и привезу завтра в Балливарну.

Я поблагодарил её и положил трубку. Руки у меня тряслись, но по-другому: не от страха, а от какого-то нетерпеливого, весёлого возбуждения.

В библиотеке ждала Эйслинг. Она сидела на стойке, болтая ногами, и ела бутерброд. На её лице было выражение человека, который проснулся с ответом на задачу.

— Слушайте, — сказала она, не дожидаясь, пока я раздеваюсь. — Я всю ночь думала. Дермот выиграл вчера, потому что знал, как работает город. Он знает, что люди верят тому, что слышали первыми, и тому, что слышали от кого-то, кому доверяют. Значит, чтобы перебить его, нам нужно сделать то же самое. Только наоборот.

— Дойти до людей раньше него, — сказал я.

— Нет. Заставить его самого дойти до того места, где мы его ждём. — Она отложила бутерброд. — У Дермота есть одна слабость. Он должен знать, где лежат оригиналы. Он обыскивал библиотеку, Хики её обыскивал, они ничего не нашли. А он человек, которому нужно держать всё под контролем. Его будет мучить, что мы нашли. Что документы есть. Что мы можем их предъявить.

— И?

— И нужно, чтобы он узнал, где они лежат. И чтобы пошёл за ними.

— Куда?

Эйслинг улыбнулась.

— В библиотеку. Ночью. С ключом, которым у него есть. А в библиотеке будет кто-то, кто увидит, как он входит.

Я смотрел на неё с изумлением и гордостью, как смотрят на ребёнка, который неожиданно прочёл вслух всю главу.

— Но как он узнает?

— Через Мойру.

Я задумался. Идея была безумной, но элегантной. Мойра Кеннеди была единственным человеком в городе, чьи слова доходили до Дермота быстрее любого письма. А мы, как выяснилось вчера, уже знали: она передаёт ему всё, что слышит, и вместе с тем сама не верит ни одному слову из того, что распространяет. Она не сплетница по злобе. Она сплетница по натуре, как некоторые люди поют, потому что не умеют иначе.

— Мы будем использовать её вслепую, — сказал я.

— Мы будем использовать её слух, — поправила Эйслинг. — Это разные вещи.

Мне не очень нравилась моральная сторона дела, и я сказал это вслух. Эйслинг пожала плечами.

— Имон, он первый начал. Он запустил слух про вас. Он запустил слух про Падрика. Он запустил слух про Тадха. Если сейчас сказать правду шёпотом и получить результат, это не ложь. Это просто доставка по нужному адресу.

Против этого возразить было нечего.

Сначала, однако, нужно было сделать то, что я откладывал со вчерашнего вечера. Я взял папку с копией ответа банка и пошёл к сержанту Хики.

Участок гарды Балливарны занимает часть здания бывшей почты. Это одна комната с барьером, столом, чайником и коркой на стене, на которой приколот рисунок ирландского волкодава, которого по каким-то причинам никто никогда не видел. Хики сидел за столом, ел сэндвич и просматривал бумаги. На подоконнике дремала кошка Констебль.

— Дойл, — сказал он, увидев меня. — Я не звал.

— Я знаю. — Я положил папку на стол. — Но я пришёл не с вопросом. Я пришёл с документом.

Он смотрел на папку несколько секунд, не двигаясь. Потом вытер руки о салфетку, раскрыл и прочёл. Я наблюдал за его лицом. Оно не менялось: ни брови, ни губы, ни складки у рта. Но на втором листе рука его замерла, а потом медленно, очень медленно потянулась к стакану, и, не донеся до рта, опустилась обратно.

— Откуда это? — спросил он.

— От аудитора Орлы Кин из Голуэя. Это архивная копия банковского распоряжения. Там указан адрес устройства.

— Рыночная площадь, один.

— Да.

Хики откинулся на спинку стула. Я ждал, что он начнёт возражать, говорить «слишком мало», «это ещё ничего не значит», «где оригинал». Но он молчал. Потом сказал тихо, глядя не на меня, а в окно:

— Я знал, что что-то не так.

— Простите?

— Не сразу. — Он потёр переносицу. — Когда Падрик пропал, мне показалось странным, что Дермот пришёл ко мне раньше, чем Бриджид. Он знал про пропажу денег ещё до того, как банк вызвал полицию. Я решил: наверное, совпадение. Потом он принёс заявление, написанное будто заранее. Потом эти «свидетели». Я спросил: кто? Он сказал: потом назову. Не назвал.

— Почему вы молчали?

— Потому что у меня нет доказательств. — Хики наконец посмотрел на меня. — Потому что Дермот Куинлан платит в этом городе половину налогов, а вторая половина у него в долгу. И потому что я, Дойл, не герой. Я пятнадцать лет служу в тихом месте, и мне было… удобно.

Я не знал, что на это ответить. Он сам сказал то, что я видел и не мог произнести.

— Сержант, — сказал я осторожно, — я думаю, вы честный человек.

— Не надо, — буркнул он. — Скажите лучше, чего хотите.

— Я хочу, чтобы в субботу ночью вы были в библиотеке. Не в форме. Не в машине. Просто там. С констеблем.

— Зачем?

— Чтобы увидеть, как кто-то войдёт.

Хики смотрел на меня долго. Потом его губы изогнулись в странной, кривой усмешке, которой я прежде не видел.

— Вы знаете, Дойл, — сказал он, — вы первый человек за все эти годы, который просит меня поймать преступника. Остальные просят меня никого не ловить.

— Это значит «да»?

— Это значит «посмотрим». — Он закрыл папку. — Но если вы меня обманете, я вас посажу за нарушение общественного спокойствия.

— Договорились.

Теперь оставалась Мойра. Я зашёл в её магазин в половине второго, когда там обычно меньше всего людей. За прилавком она раскладывала по пакетам сахар, и, увидев меня, на секунду замерла. На лице её отразилась сложная гамма чувств: вина, любопытство, настороженность и, как бы это сказать, радость охотника, у которого дичь сама идёт в сети.

— Имон, — сказала она. — Вам что-нибудь?

— Хлеб. И ещё… — Я оглянулся на дверь, будто проверяя, нет ли никого. — Мойра, можно вам кое-что сказать? По секрету.

Я никогда не видел, чтобы человек так быстро наклонялся над прилавком.

— Конечно, Имон. Я никому.

— Вы вчера были на собрании. Видели, как я… ну…

— Видела. — Она положила ладонь на моё запястье. — Не переживайте. Все видели.

— Именно поэтому я хочу, чтобы вы узнали. — Я понизил голос. — Падрик жив. Я видел его. Он вернётся на ярмарку и в три часа дня, перед всем городом, покажет документы, которые доказывают, что он не вор. Настоящие оригиналы. Они лежат в запертом шкафчике в библиотеке, под стойкой. Ключ у меня. Только я боюсь, что если об этом узнают раньше времени, кто-нибудь сумеет их уничтожить. Поэтому — никому. Договорились?

Мойра смотрела на меня огромными глазами. Я видел, как внутри её головы происходит сложная работа: она взвешивала, сколько секунд может выдержать, прежде чем эта новость вырвется на свободу.

— Никому, — сказала она. — Могила.

— Спасибо.

— Только, Имон… — она придвинулась ближе, — а где он был всё это время?

— Об этом он расскажет сам.

Я расплатился, взял хлеб и вышел. Эйслинг ждала на углу, делая вид, что рассматривает витрину с открытками.

— Ну? — спросила она.

— Могила, — сказал я.

— Могила. — Она хмыкнула. — Дайте ей час.

На самом деле ей понадобилось сорок минут. В два двадцать я шёл по Рыночной площади с хлебом под мышкой и видел, как Мойра вышла из магазина, перевернув табличку на «Закрыто», и поспешила через площадь в сторону офиса «Куинлан Эстейтс». Она шла так, как ходят люди, несущие секрет: вприпрыжку, прижимая сумку, и лицо её светилось.

Я не испытывал торжества. Мне было немного совестно: женщина, при всех своих недостатках, никому не желавшая зла, превратилась в орудие. Но я утешал себя мыслью, что правду, как и воду, нельзя удержать в ладонях: она найдёт дорогу.

Остаток дня ушёл на то, чего я боялся больше всего: на разговоры. Я пошёл к Бриджид. Она открыла дверь с лицом, похожим на закрытую дверь, и сказала, не приглашая внутрь:

— Вчера вы стояли и молчали.

— Знаю.

— Я хотела, чтобы вы сказали.

— Я тоже.

Она смотрела на меня долго, а потом, видимо, что-то решила, отступила и пропустила в дом. Мы сели на кухне. Я рассказал ей всё: про пещеру, про оригиналы, про ловушку. Она слушала молча, глядя на баночки с травами. Когда я закончил, она тихо сказала:

— Он жив.

— Жив.

— Я знала. — Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Что от меня нужно?

— Придите на ярмарку. И Тадх тоже. Когда придёт время, вы выйдете и скажете, что вы думаете. Не про деньги. Про Падрика.

— Я не умею говорить публично.

— Я тоже, — сказал я. — Но мы научимся.

Она слегка улыбнулась, первый раз за эти дни.

В субботу утром на причале Каменной косы, в лодке Оуэна, к нам вышел Падрик в сером пальто, которое он бережно расправлял, как знамя. Лиам Фаррелл вернулся с Аранских островов на последнем пароме и объявил, что готов говорить хоть перед епископом. Орла приехала из Голуэя с нотариально заверенной папкой. Отец Кормак, узнав, что Падрик жив, закрыл лицо руками и долго стоял так в ризнице, а потом сказал: «Я скажу им про крышу. Я должен был сказать давно».

Всё было готово. Оставалась ночь.