Одна сковорода

Пабло съехал в прошлую пятницу. Он оставил после себя ровно одну вещь, и вещь эта была сковородой.

Он объяснил это так: «Сковорода уже слишком прикипела к тебе, амиго. Я не могу разлучать вас». Эйдан тогда стоял посреди пустой кухни, смотрел на белые прямоугольники на полу, где раньше стояли холодильник и стиральная машина, и думал, что в этой фразе, наверное, есть какая-то мудрость. Только он пока не знал, какая.

Холодильник принадлежал Пабло. Стиральная машина принадлежала Пабло. Чайник, тостер, микроволновка, блендер, пылесос и гладильная доска, на которой никто и никогда ничего не гладил, но на которой очень удобно было складывать почту, принадлежали Пабло. Телевизор тоже принадлежал Пабло, и это Эйдан переживал тяжелее всего, потому что вместе с телевизором уехала тишина вечеров, в которой можно было сидеть вдвоём и ничего не говорить. Теперь тишина осталась, а вдвоём нет.

Пабло улетел в Валенсию, где его ждали работа в стартапе, мама, которая готовила паэлью по воскресеньям, и девушка по имени Инес. «Мне тридцать один, — сказал он в аэропорту, обнимая Эйдана так крепко, что у того хрустнуло в плече. — Пора перестать жить, как студент». Эйдан кивнул. Ему тоже было тридцать. Он тоже прекрасно понимал, что пора. Просто он до сих пор не получил расписание.

Во вторник вечером, на следующий день после повышения, Эйдан вернулся домой под дождём. Это был обычный дублинский дождь, мелкий и упрямый, похожий на человека, который не кричит, но и не уходит. Эйдан промок так, как мокнут только те, кто купил зонт и забыл его в офисе.

Квартира находилась на втором этаже старого кирпичного дома в Фибсборо. Дом стоял на улице, где сто лет назад жили железнодорожники, а теперь жили все, кто не мог позволить себе жить ближе к центру. Внизу, на первом этаже, пахло машинным маслом и свежей резиной. Там была велосипедная мастерская. Над мастерской жил Эйдан. Над Эйданом жила хозяйка.

Он включил свет, поставил пакет с продуктами на стол и открыл единственную дверцу единственного шкафа, где хранилась вся его кулинарная жизнь. Там лежала сковорода.

Сковорода была тяжёлая, чёрная и очень старая. Пабло купил её на блошином рынке за пять евро. Он называл её «Бабушка» и утверждал, что на ней можно приготовить всё, если с уважением относиться к огню. Эйдан к огню относился с уважением, но, видимо, недостаточно взаимным.

За выходные и понедельник он приготовил на ней три ужина. Пятничный ужин не считался: его принесла из ближайшей забегаловки жалость к себе. Ужин номер один, в субботу: макароны с маслом. Он отварил их в кастрюле, которой тоже не было, поэтому он отварил их в сковороде. Ужин номер два, в воскресенье: макароны с маслом и сыром, тоже в сковороде, но уже с признаками скромного оптимизма. Ужин номер три, в понедельник: тост с яйцом. Яйцо он жарил на сковороде, а тост — тоже на сковороде, потому что тостера не было, и вышло нечто, что можно было назвать тостом только из глубокого человеческого сострадания.

Был вторник, и предстоял ужин номер четыре. Эйдан достал из пакета упаковку яиц, пучок зелёного лука, который он купил в приступе надежды, и пакетик сыра. Он посмотрел на них и вдруг поймал себя на том, что разговаривает со сковородой.

— Так, — сказал он. — Сегодня у нас будет омлет. Я смотрел видео. Там всё просто. Яйца, сыр, лук. Ты справишься, я справлюсь.

Сковорода не ответила. Это было её лучшее качество.

Он разбил яйца. Одно из них оказалось гнилым, и Эйдан, вздохнув, выбросил его, потом ещё два на всякий случай, потом вспомнил, что яиц и так всего шесть. Он взбил оставшиеся три вилкой, налил всё на сковороду, посыпал сыром и стал ждать.

Омлет вёл себя необъяснимо. Края у него подгорели, а середина осталась жидкой, как будто эти две части не были знакомы друг с другом. Эйдан попытался перевернуть его лопаткой, но лопатки не было, потому что лопатка тоже принадлежала Пабло. Он взял вилку и попытался перевернуть его вилкой. Омлет сложился пополам, потом ещё раз, потом превратился во что-то, что не имело названия ни на английском, ни на ирландском.

— Ладно, — сказал Эйдан. — Яичница-болтунья. Так и задумано.

Он съел это прямо со сковороды, стоя, потому что стол всё ещё был завален почтой и квитанциями, которые Эйдан годами откладывал на «потом». Вкус был, как у честной попытки.

Телефон завибрировал. Это было видеосообщение от Пабло.

— Амиго! — Пабло сидел на балконе в Валенсии, и позади него светило такое солнце, что Эйдан невольно прищурился. — Я тут подумал: у тебя же теперь наверняка ничего нет. Скажи мне честно, ты ел что-нибудь, кроме макарон?

Эйдан посмотрел на сковороду. Сковорода посмотрела на него.

— Я сегодня сделал омлет, — сказал он в камеру.

— Врёшь, — довольно сказал Пабло.

— Почти омлет.

— Ну вот. Это уже прогресс. Слушай, а что у тебя на работе? Ты вчера писал про какое-то повышение.

Эйдан хотел рассказать всё. Про звонок, про Мартена, про кружку на подоконнике. Про строку «Консалтинг» и про то, что Беата написала ему вчера три слова, от которых у него теперь постоянно покалывает в затылке. Но он посмотрел в светлое, довольное лицо Пабло, который прожил с ним пять лет и ни разу не заставил почувствовать себя хуже, чем он есть, и сказал:

— Всё хорошо. Просто много работы.

— Ну и отлично, — сказал Пабло. — А налоги ты наконец сдал?

Эйдан не ответил.

— Эйдан.

— Я разберусь.

— Эйдан, — повторил Пабло и вздохнул так, как вздыхают люди, которые любят тебя безвозвратно. — Это уже третий год. Послушай, купи хотя бы чайник. Ты не представляешь, как много в жизни можно решить кружкой горячего чая.

Он улыбнулся, помахал рукой и пропал, а на экране остались только отражение лампы и собственное лицо Эйдана.

Надо рассказать про налоги. Это важно, потому что именно из них, как из зерна, вырастает весь остальной рассказ.

Три раза в жизни Эйдан пытался разобраться в налогах.

В первый раз это было шесть лет назад, когда он только устроился на работу. Он сел за ноутбук, включил видео «Налоги за двадцать минут» и дослушал до девятой минуты. На девятой минуте ведущий сказал слово «вычеты», и в голове у Эйдана что-то мягко щёлкнуло, как выключатель в соседней комнате. Он закрыл видео и сказал себе, что вернётся.

Во второй раз он купил книгу. Она называлась «Налоги для людей, которым скучно», и это было, в общем, честное название. Он дочитал до третьей главы и обнаружил, что использовал книгу как подставку для кружки. Теперь она лежала под кроватью, и на обложке остался круглый коричневый след, как печать.

В третий раз, прошлой осенью, он открыл сайт налоговой службы, вошёл в личный кабинет и увидел там свои данные. Всё было на месте: имя, номер, даже фотография, которую он не помнил. Он нажал на кнопку «Подать декларацию», и сайт вежливо спросил, хочет ли он продолжить. Эйдан не хотел. Он закрыл вкладку так аккуратно, будто она могла проснуться.

Письма от налоговой приходили всё это время. Он складывал их на гладильную доску. Теперь, когда доски не было, он сложил их на стол.

Он смотрел на эту стопку и впервые за долгое время подумал: может быть, всё-таки пора.

В дверь постучали.

Эйдан вздрогнул. К нему вообще никто не стучал. Пабло звонил, мама писала, а соседи обычно общались с ним посредством записок: «Просьба не греметь». Он подошёл к двери и открыл её.

На пороге стояла девушка в рабочем комбинезоне, из кармана которого торчал разводной ключ. У неё были светлые волосы, собранные в такой пучок, который держится на карандаше, и пятно машинного масла на щеке, которое она, видимо, давно перестала замечать. Она держала в руках сковороду. Точнее, она держала в руках крышку от сковороды.

— Привет, — сказала она с лёгким акцентом, и в этом «привет» чувствовалась северная сдержанность. — Я Лотта. Я снизу. Мастерская.

— Эйдан, — сказал Эйдан. — Я сверху. Квартира.

Они помолчали. Тишина была вежливой.

— Вот, — Лотта протянула ему крышку. — Это, кажется, ваше. Я нашла её в мусорном баке. Там ещё лежало вот это.

Она достала из кармана комбинезона миксер. Маленький, белый, с прилипшим к венчику кусочком чего-то давно засохшего.

— Это Пабло, — сказал Эйдан. — Он, наверное, выбросил по ошибке.

— Я так и подумала, — сказала Лотта. — Хороший миксер. Я его почистила.

Эйдан взял крышку и миксер и не знал, что сказать. Он вдруг ощутил, что совершенно не готов принимать подарки от людей, которых знает меньше минуты.

— Спасибо, — наконец произнёс он. — Я, наверное, не… я вообще не умею готовить.

Лотта посмотрела мимо него, на кухню, на сковороду, на упаковку яиц и на то, что осталось от омлета.

— Вижу, — сказала она без тени насмешки, просто констатируя факт. — Слушайте, у вас запах. Горелое. Это нормально?

— Это был омлет.

— А. — Лотта кивнула с таким уважением, как будто он только что объяснил ей что-то важное о своей культуре. — Тогда понятно.

Она уже собралась уходить, но вдруг обернулась.

— Вы знаете, что у вас на двери висит объявление?

— Какое объявление?

Он вышел на площадку и посмотрел. На внутренней стороне его двери, на уровне глаз, кто-то приклеил лист бумаги. Эйдан был уверен, что никогда не видел его раньше. Бумага была жёлтая, слегка выцветшая, в углу стоял чёткий след скотча. Текст был напечатан на пишущей машинке. Именно на машинке: буквы получились разной глубины, и между словами остались зазоры, как будто кто-то набирал их с большим усилием воли.

«НАЛОГИ БЕЗ СЛЁЗ. Для тех, кто боится. Среда, 19:00, квартира 4. Первое занятие бесплатно. Приносить: письма. Не приносить: оправдания».

Внизу, мелким аккуратным почерком, шёл приписанный от руки постскриптум: «Эйдан Фаррелл, это про вас. М. Дулан».

— А, это Мойра, — сказала Лотта. — Хозяйка. Она вешает такое всем новым жильцам. Или старым, если они долго не платят налоги. Она бывший бухгалтер.

— Откуда она знает про налоги? — шёпотом спросил Эйдан.

— Она знает всё, — просто ответила Лотта. — Я один раз купила в магазине не тот хлеб, и она сказала, что это отразится на моём настроении. И знаете, отразилось.

Эйдан хотел сорвать объявление. Он даже протянул к нему руку. Он уже представлял, как скомкает бумагу и выбросит в бак вместе с миксером. Но рука почему-то остановилась.

Он вспомнил стопку писем на столе. Вспомнил сковородку. Вспомнил слова Пабло: «Ты не представляешь, как много в жизни можно решить кружкой горячего чая».

— Вы пойдёте? — спросила Лотта.

— Я не знаю, — честно сказал Эйдан. — Я вообще человек, который не ходит. Я обычно разбираюсь потом.

— Ну, — сказала Лотта, спускаясь по лестнице, — это «потом» выглядит очень уставшим.

Она ушла. Дверь внизу хлопнула, и из мастерской донёсся лёгкий звон: кто-то включил радио.

Эйдан вернулся в квартиру и сел за стол. Он долго смотрел на письма. Потом осторожно взял самое верхнее. Оно было вскрыто. Внутри лежал листок, на котором крупными буквами было написано слово «НАПОМИНАНИЕ». Он прочитал его целиком. Потом прочитал ещё раз. Потом, сам не веря, достал из ящика ручку и написал на обороте: «Среда. 19:00».

Так был выполнен самый смелый поступок за шесть лет его взрослой жизни.

А наверху, прямо над его потолком, едва слышно скрипнул стул. Кто-то очень маленький и очень довольный отодвинулся от стола и сказал в пустоту:

— Ну наконец-то.