Комментарий в ячейке C14

Среду Эйдан начал с того, что ответил.

Это, разумеется, звучит просто. Но для человека, который однажды неделю не отвечал на письмо с темой «Вы выиграли мясорубку», это было почти подвигом. Он сидел за столом с чашкой воды (чайник так и не появился в его жизни), смотрел на красный треугольник в ячейке C14 и чувствовал, что от следующего движения мышкой зависит, каким человеком он окажется: тем, кто разбирается, или тем, кто всё ещё собирается.

Он навёл курсор. Комментарий Беаты, оставленный накануне вечером, светился в жёлтом квадратике: «Теперь ты тоже видишь».

Эйдан нажал «Ответить» и стал печатать. Он написал: «Что я вижу?» Стёр. Написал: «Привет. Это насчёт консалтинга?» Стёр. Написал: «Добрый день, Беата, надеюсь, у вас всё хорошо». Подумал, что это звучит как письмо от налоговой, и тоже стёр. Наконец он написал: «Что это такое?» — и нажал «Отправить», не перечитывая, как человек, который прыгает в холодную воду, пока ещё не передумал.

Потом он сел и стал ждать, как ждут, когда в старом лифте закроются двери.

Прошёл час. За окном проехал мусоровоз. В соседней квартире кто-то долго и вдумчиво пылесосил. В десять минут двенадцатого на экране моргнуло: «Беата Н. ответила в ячейке C14».

Он открыл. Там было ровно одно слово:

«Не знаю».

Эйдан откинулся на спинку стула. «Не знаю» в её исполнении звучало иначе, чем у других людей. Другие говорят «не знаю» и закрывают тему. У Беаты это было скорее «не знаю ещё».

Он написал: «А как давно ты это заметила?»

Ответ пришёл через сорок минут, и за эти сорок минут Эйдан успел принять и отменить несколько решений. Например, сходить в магазин. Например, позвонить маме. Например, написать Беате в обычный чат, где у неё, кстати, не было ни одного сообщения за последние два года. Он проверил. Её окошко в мессенджере выглядело как комната, из которой ушли, оставив включённый свет.

«С июня. Четыре платежа. Договор подписала Рут. Рут не помнит».

Эйдан прочитал дважды. Рут, которая ушла в кадры. Рут, которая оставила кружку. Рут, которая, как он помнил, была женщиной приятной и рассеянной, и однажды дала ему на день рождения книгу про оригами, хотя он ни разу не говорил, что любит оригами.

Он написал: «А почему ты никому не сказала?»

На этот раз Беата ответила через пять минут.

«Сказала. Освальду. Он назначил встречу».

«И?»

«Была встреча. Встреча о встрече. Потом ещё одна. Потом тебя повысили».

Эйдан посмотрел на это последнее слово. Потом посмотрел на чёрное окошко «Беата Н.» в углу экрана, которое сейчас показывало только её значок: маленький зелёный кружок, означающий «на месте». Он вдруг подумал, что, возможно, шесть лет считал эту женщину пустым местом, а на самом деле она всё это время сидела и молча наблюдала, как мир вокруг неё работает неправильно.

Он написал: «Мне очень жаль».

Пауза. Целых десять минут.

«Это не твоя вина».

«Но я не обращал внимания».

«Да».

Эйдан не обиделся. Это было так честно и так безо всякой злобы, что он, наоборот, почувствовал странное облегчение, как будто с ним впервые за долгое время поговорили всерьёз.

В тот день они переписывались до четырёх часов. Выглядело это примерно так: Эйдан задавал вопрос, Беата отвечала через полчаса, Эйдан успевал сходить на кухню, вернуться, задать ещё один вопрос, и так далее. Если бы кто-нибудь заглянул ему через плечо, он бы увидел чудовищно медленный, но на удивление нежный разговор, в котором участвовали двое людей и тридцать семь красных треугольников.

К вечеру он знал вот что.

Хартвелл Эдвайзори получило четыре платежа по сто три тысячи евро: в июне, июле, августе и сентябре. Договор, подписанный Рут, назывался «Стратегические консультации по оптимизации операционных потоков» и занимал полторы страницы. Полторы! Эйдан работал с договорами на аренду картриджей, которые были длиннее. В нём не было ни сроков, ни результатов, ни даже описания, что именно должны были оптимизировать. Было просто слово «консультации» и подпись.

Адрес фирмы был указан в Рэтмайнсе. Беата сходила по нему в обеденный перерыв, потому что не доверяла интернету. Он вёл в бизнес-центр, где за стойкой сидел молодой человек с бейджиком «Джек». Джек сказал, что «Хартвелл» — «у нас там почтовый ящик». У них, объяснил он, много почтовых ящиков. Ещё там есть центр йоги и бюро переводов, но они пользуются разными кодовыми словами.

Эйдан не знал, как реагировать на «кодовые слова». Он написал: «А что ты ответила?» Беата ответила: «Что я просто мимо проходила». «И он поверил?» «Он дал мне печенье».

Эйдан рассмеялся. В пустой квартире этот звук вышел немного неожиданным, и он даже оглянулся, проверяя, не вернулся ли Пабло.

Последний платёж был в сентябре. Следующий, судя по договору, предстоял в декабре. И перед ним стоял ещё один пункт, который Беата выделила красным и обвела дважды, прежде чем отправить Эйдану.

Для закрытия квартала все статьи расходов отдела должен был утвердить руководитель отдела. Лично. Подписью.

«Предыдущий руководитель?» — спросил Эйдан.

«Не было. Освальд подписывал сам. Сейчас должен подписывать ты».

«То есть это моя подпись?»

«Это твоя подпись».

Эйдан посмотрел в потолок. Потолок, как обычно, был нейтрален. Потом он набрал в ячейке, дрожащими, как ему показалось, пальцами: «А если я не подпишу?»

Минут двадцать на экране ничего не происходило. Потом:

«Тогда спросят почему».

Он перечитал эту фразу несколько раз. В ней не было угрозы. Беата вообще, судя по всему, не умела угрожать. Это было просто холодное, спокойное наблюдение, как прогноз погоды: если выйдешь без зонта, промокнешь.

Эйдан закрыл ноутбук и понял, что не помнит, ел ли он сегодня. Ел ли он вчера, он помнил: омлет. Теперь он попытался вспомнить сегодня. На кухонном столе лежала половина тоста, к которому он прикоснулся, вероятно, ещё утром. Он съел его, глядя в окно на мокрые крыши, и впервые в жизни ощутил, как еда может быть тяжёлой не по калориям, а по смыслу.

В шесть вечера он решил сходить в магазин, потому что у него закончились яйца. В половине седьмого он стоял у кассы с одной упаковкой яиц и банкой томатов. В без пятнадцати семь он шёл домой. В без десяти поднялся по лестнице. В семь ноль-ноль на втором этаже раздался ровный и точный звонок маминого телефонного расписания.

Эйдан достал телефон, чтобы ответить, и тут увидел, что на экране висит ещё одно напоминание. Календарь. Там значилось: «19:00. Налоги без слёз».

Он забыл, что записал это. Забыл напрочь. Но телефон, который он, видимо, как-то случайно настроил в минуту слабости, не забыл.

— Мам, — сказал он в трубку. — Я перезвоню через час.

— Ты что, на свидании? — с надеждой спросила мама.

— Нет. Я иду на налоги.

— Ты что, заболел?

Он нажал «отбой» и, прежде чем успел передумать, поднялся на третий этаж.

На площадке было темно и пахло старыми книгами и яблочным пирогом. Дверь с табличкой «4» была выкрашена в синий цвет, и рядом с ней висел звонок, который, судя по виду, видел ещё Ирландскую республику в пелёнках. Эйдан поднял руку.

Рука остановилась.

Он стоял и смотрел на звонок. За дверью слышались негромкие голоса. Судя по всему, кто-то уже пришёл. Или нет: может, это радио. Он постоял тридцать секунд. Минуту. Он думал о том, что войти — значит признаться. А признаться — значит, придётся что-то делать. А делать он умел только одно: обещать, что разберётся.

Он развернулся и тихо пошёл вниз.

— Эйдан Фаррелл, — сказал за его спиной очень спокойный голос. — Вы пришли, но не вошли. Это уже три четверти пути.

Он замер.

Дверь за ним открылась. На пороге стояла самая маленькая женщина из тех, кого он когда-либо видел. Ей было, должно быть, лет семьдесят с хвостиком. Она была одета в серый кардиган, круглые очки висели у неё на цепочке, а седые волосы были убраны в аккуратный пучок, как у школьной учительницы, которая всю жизнь поддерживала порядок. В руке она держала чашку, из которой шёл пар. Эйдан сразу понял, что чашка эта любима и неприкосновенна.

— Мойра Дулан, — сказала она. — Хозяйка. Ваш договор аренды, пункт одиннадцать, подпункт «б».

— Простите? — сказал Эйдан.

— Вы ничего не читали. Это мило. Входите.

— Я, понимаете… Я не уверен, что…

— Мистер Фаррелл, — сказала Мойра, и в голосе её не было ни капли упрёка, одно только бесконечное терпение. — У меня есть чай. Есть стул. Есть восемь человек, которые боятся ровно того же, чего боитесь вы. Я могу предложить вам ровно два варианта: войти или уйти. Третьего нет. Но уходят, как правило, на следующей неделе.

Эйдан посмотрел на неё. Потом на лестницу, ведущую вниз, в квартиру, где ждали яйца, томаты и единственная сковорода. Потом снова на неё.

— А можно я… в следующую среду?

Мойра кивнула так, будто он сказал именно то, чего она и ждала.

— Разумеется, — сказала она. — В следующую среду. Приносить письма.

— Я принесу.

— И, мистер Фаррелл.

— Да?

— Я слышала, как вы смеялись сегодня днём. Это очень хороший знак. Люди, которые смеются в одиночестве над налоговой, обычно доходят до конца.

Дверь тихо закрылась. Эйдан остался один на тёмной площадке, с яйцами в одной руке и телефоном, который в этот момент снова завибрировал: это мама, видимо, не дождавшись, решила перезвонить сама.

Он стоял и слушал, как внизу, в мастерской, Лотта заводит велосипедный насос. Потом достал телефон. Но прежде чем ответить маме, он открыл рабочую почту, зашёл в таблицу, нашёл ячейку C14 и написал последний за этот день комментарий:

«Я не подпишу, пока не пойму».

Ответ пришёл так быстро, что Эйдан даже вздрогнул. Видимо, Беата тоже сидела и смотрела на экран.

«Хорошо. Тогда нам нужно поговорить. Лично. Только не в офисе».

Эйдан прочёл это один раз, и ему показалось, что в слове «лично» была почти человеческая теплота.