Сорок процентов

Письмо пришло в четверг, в одиннадцать утра, в виде одного аккуратного абзаца на фирменном бланке школы.

«Уважаемый господин Лефевр, в связи с непредвиденными расходами по подготовке здания к реконструкции вынуждены сообщить, что смета на сценографию дипломного спектакля сокращается на сорок процентов. Просим пересмотреть проект с учётом новых ограничений. С уважением, Р. Лаво».

Я прочитал его дважды. Потом ещё раз, медленно, как читают договор, в котором что-то не так, но непонятно что. Сорок процентов. Ровно столько, чтобы остановиться посреди пути, когда уже нельзя сдать назад, но и вперёд идти нечем.

Я не люблю, когда мне что-то отнимают. Я вообще не люблю терять, потому что у меня и так немногое. Но что-то в этом письме было странным, как неточный размер на чертеже: вроде бы всё правильно, а линии не сходятся. Мне казалось, что я вижу цифры, которые должны означать одно, а означают другое.

— Это Лаво? — спросил Поль, заглянув через плечо. Он стоял за моей спиной с термосом и читал так, будто делал это каждый день. — Он всегда говорит «непредвиденные расходы», когда расходы вполне предвиденные.

— Откуда ты знаешь?

— Я здесь сорок лет. Он тоже уже лет двадцать. Я его читаю, как погоду.

— И что говорит погода?

Поль помолчал, оглядывая зал.

— Говорит, что скоро дождь, — сказал он.

* * *

Я пересмотрел проект до обеда.

Это оказалось не так страшно, как я думал. Я умею резать. Сокращать, убирать, упрощать: это то, что получается у меня лучше всего. Я взял чертёж, обвёл красным то, что дорого, и начал вычёркивать. Платформа с колёсиками, не по смете, вычёркиваем. Бабушкина пыль, ингредиенты из лавки Бурдона, вычёркиваем. Настоящая рама с настоящей створкой, вычёркиваем. Остаются три глухие стены, лестница, комната. Нарисованное окно на втором плане. Всё как было в первом макете.

Всё как было. Чистая коробка, в которой актёр остаётся один с текстом. Я посмотрел на свою работу и почувствовал, что она нравится мне гораздо меньше, чем две недели назад. Но я сказал себе, что это дело вкуса и что вкус не должен мешать диплому.

В пять я вышел на сцену. Там уже были все: Тео репетировал диалог с чайником, Жюльетта подшивала подол, Камилла стояла на платформе у окна и тихо проговаривала что-то себе под нос. Я остановился у рампы и сказал как можно спокойнее:

— Мне нужно сказать, что мы делаем.

Они замолчали. Все четверо, включая кота.

— Лаво сократил бюджет на сорок процентов. Пересмотр неизбежен. Я убираю окно, платформу, пыль. Возвращаюсь к первому варианту: глухие стены и нарисованное окно. Это дешевле, быстрее и безопаснее.

Тишина продержалась секунды три.

— Нарисованное окно? — переспросила Камилла.

— Да.

— На глухой стене?

— Да.

— Арно. — Она спустилась с платформы. Шла медленно, не отводя глаз, и у меня внезапно ослабли колени. — Ты же сам сказал, что строить умеешь. Что не умеешь рисовать.

— Я не умею рисовать. Но краска стоит дешевле, чем дерево.

— Это не про краску, — сказала Камилла. — Это про то, что ты снова прячешься.

— Я не прячусь. Я экономлю.

— Ты всё время это делаешь. Строишь стены, чтобы за ними никто не заглянул. Чтобы окно было нарисованное. Безопасное. Чтобы не открывалось.

— Камилла.

— Что?

— Хватит.

— Нет, не хватит. — Она остановилась прямо передо мной. — Я две недели учила тебя смеяться. Я дала тебе ключ, потому что ты сказал «я теряю вещи», а на деле ты всё время боишься, что кто-то заглянет. Ты построил мне окно, самое красивое, что я видела, а теперь собираешься замазать его серой краской, потому что Лаво прислал письмо?

— Потому что у нас нет денег!

— Потому что ты хочешь, чтобы их не было!

Тео тихонько отступил за кулисы. Жюльетта сделала вид, что рассматривает свои булавки. Суфлёр спрыгнул с платформы и ушёл в зал, всем видом показывая, что к таким сценам не привык.

Я должен был остановиться. Я знал это в ту секунду, как знаешь, что сейчас наступишь на хрупкий предмет, но ступня уже опускается. Я сказал:

— А ты? Ты не прячешься?

— Что?

— Ты ждёшь, чтобы кто-нибудь построил тебе окно. Чтобы только тогда можно было говорить вполголоса, по-настоящему. А без него ты снова кричишь, потому что боишься, что без декорации никто не услышит. Ты думаешь, что тебе нужна стена, чтобы быть тише. Это тоже стена, Камилла.

Я хотел остановиться. Но слова уже были сказаны.

Лицо у неё изменилось. Не так, как я ожидал. Она не вспыхнула, не разозлилась. Просто побледнела, и глаза стали очень светлыми и очень усталыми. Как у человека, которого ударили именно туда, где болело с самого начала.

— Я хотя бы пытаюсь выйти, — сказала она тихо.

— Камилла…

— Я кричу, потому что боюсь. Но я хотя бы кричу. А ты даже кричать не пробуешь.

Она повернулась и ушла. Не побежала, не хлопнула дверью: прошла по сцене, обогнула Сплетницу, спустилась по ступеням и вышла в проход, прямая, как струна. Только у самой двери, на пороге, чуть замедлила шаг. Потом дверь закрылась.

В зале стало очень тихо.

— Ну, — сказал Тео из-за кулис, высовывая голову. — Мне кажется, это было сильное эмоциональное событие.

— Тео, — сказала Жюльетта.

— Я только говорю.

— Заткнись, пожалуйста.

— Заткнулся.

Я стоял на сцене с чертежом в руке. Красные линии на бумаге вдруг стали казаться шрамами.

* * *

Я не пошёл домой. Какое-то время бродил по набережной, потом сидел в кафе, где заказал чай и не притронулся, потом снова шёл. Лион в ту ночь был сырой и жёлтый, фонари расплывались в тумане, мосты казались длиннее обычного. Я думал о Нанте. О мастерской на берегу Луары, о картоне, о тихой комнате, где никто не спросит, чей я сын. О том, как это просто: сдать работу, получить диплом, закрыть за собой дверь. Как мало в этом пути стен, о которые можно удариться.

Я думал, что она права. Что я прячусь. И что, пожалуй, это единственное, что я умею.

Но ещё я думал о том, что она сказала в конце. «Ты даже кричать не пробуешь». Это было несправедливо, потому что я пробовал. Один раз, в первое утро, когда над её головой висел мешок. И я до сих пор не знал, что это было: крик о помощи или о чём-то другом.

В полночь я оказался у служебного входа.

Не знаю, как так вышло. Я не планировал сюда идти. Но ноги принесли, как приносят к дому, где раньше жил, и я стоял перед дверью, пока вахтёрша, пожилая женщина с вязаньем, не посмотрела на меня поверх очков и не сказала:

— Идите уж.

Я прошёл по тёмному коридору. Открыл дверь в зал. Она приоткрылась почти бесшумно, и я замер на пороге.

Горела «служанка». Тонкий жёлтый круг на сцене, окно с приоткрытой створкой, платформа на колёсиках, чёрный задник. А в третьем ряду, в самой середине, сидел кто-то, закутавшись в куртку. Он сидел совсем тихо. Я узнал его по платку, повязанному на голове, по тому, как он держал руки на коленях, чуть наклонившись вперёд.

Камилла смотрела на окно.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, десять. Она не двигалась, не говорила, не плакала. Просто смотрела на пустую раму, как смотрят на дом, в котором не горит свет, но где всё ещё кто-то живёт. Один раз она подняла руку и коснулась груди, там, где под свитером лежал ключ. Я видел это даже издали.

Мне нужно было войти. Сказать что-нибудь. Что угодно: «прости», «я не хотел», «ты права». Это были простые слова, которые умеют произносить все нормальные люди. Но я стоял, держась за дверь, и они не приходили. Они застряли где-то между горлом и тем местом, где у меня должно было быть что-то вроде смелости.

И вдруг я понял, что она сказала правду. Я строю стены. Не из картона и кирпича. Из тишины. И эта стена, которая стояла сейчас между мной и третьим рядом, была самой высокой, какую я когда-либо возводил.

Я осторожно закрыл дверь.

Суфлёр сидел на ступеньке в коридоре. Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Не смотри так, — сказал я.

Он встал, подошёл, потёрся о мою ногу, коротко и сдержанно, как человек, который хоть и осуждает, но не бросает. Потом пошёл вперёд, к выходу, оглядываясь, ведёт ли меня кто-нибудь следом.

Я пошёл. Под ногами скрипнула половица в коридоре, и мне показалось, что это Сплетница, даже здесь, даже без зала, продолжала повторять одно и то же.

Дома я достал блокнот. На последней странице всё ещё стоял пустой квадратик и слово «Окно».

Я не закрасил его. Но и не вычеркнул.