Мирное соглашение

Два дня мы с Арно разговаривали исключительно через кота.

Это было не так сложно, как кажется. Суфлёр охотно брал на себя роль курьера: в пятницу он сидел между нами на репетиции и вертел хвостом, пока я молча стояла у окна, а Арно молча чинил что-то под сценой. В субботу он перебегал из зала в кулисы и обратно, нёс на себе всю тяжесть нашего молчания, и по тому, как презрительно он дёргал ухом, было ясно, что работой он недоволен.

Я не злилась. Это самое странное. Я целый день ждала злости, прислушивалась к себе, как к тёмному углу, но злость не приходила. Приходило другое: тяжёлое, тянущее ощущение, будто у меня внутри кто-то включил свет в комнате, куда я давно не заходила, и там оказалась правда.

«Это тоже стена, Камилла».

Я повторяла это в метро, в душе, в очереди за хлебом. Он был прав. Прав в той самой половине, которая больнее. Я действительно ждала, что кто-то построит мне окно, чтобы можно было говорить тихо. Я выходила на сцену и боялась без него. И когда он собирался убрать раму, я испугалась не за дипломный спектакль, а за себя. За то, что без этого дерева я снова буду кричать в пустоту.

Но ведь и он был прав только наполовину. Вторая половина была моя. И я хотела сказать её вслух, только не знала, как начать.

Тео заметил это в субботу вечером.

— Вы двое ходите по залу, как два магнита одной стороной, — сказал он, садясь рядом со мной на ступеньку. — Это неприлично. Ты знаешь про закон зала?

— Какой закон?

— Поль мне рассказал. Ссоры, начатые на сцене, должны заканчиваться на сцене. Иначе зал дуется, и в день премьеры что-нибудь обязательно падает. Люстра. Занавес. Режиссёр.

— Тео, это суеверие.

— Все законы — суеверия, пока не упадёт люстра.

Я хотела возразить, но он уже встал, отряхнул колени и ушёл с видом человека, у которого есть план. Мне следовало насторожиться. Я не насторожилась.

* * *

В воскресенье в восемь вечера Жюльетта позвонила мне и сказала, что срочно нужна помощь с костюмами: «все булавки перепутались, я одна не справлюсь». Я пришла в зал, толкнула дверь, вошла, сказала «тук-тук» и услышала, как за спиной что-то повернулось в замке.

Я обернулась. Дверь была заперта. С той стороны.

— Жюльетта? — позвала я.

Тишина. Потом далёкий голос, очень довольный:

— Не выпустим до мира!

— Тео!

— Это закон зала, Камилла! Я не виноват! Поль подтвердит!

— Подтверждаю, — глухо донеслось из-за двери. Голос принадлежал Полю Гарнье. Я не поверила своим ушам.

Я прошла по проходу, бормоча проклятия, дошла до сцены и остановилась.

На сцене, в круге света «служанки», стоял маленький столик, накрытый белой салфеткой. На нём термос, две чашки, тарелка с мадленами от Жюльетты и сложенная вдвое записка. Рядом на ступеньке сидел Арно Лефевр. Он выглядел так, будто его только что поймали за кражей булочек: с красными ушами и таким лицом, словно собирался вот-вот сказать «это не я».

— Тебя тоже? — спросила я.

— Меня позвали помочь Полю с канатом.

— А канат?

— Канат, — сказал Арно с глубоким достоинством, — оказался мифом.

Я не выдержала и засмеялась. Он посмотрел на меня удивлённо, потом уголок его рта дрогнул, и мы оба рассмеялись одновременно, как смеются люди, которых слишком грубо подтолкнули друг к другу и которым вдруг стало легче.

Я взяла записку со стола и прочла вслух:

— «Правила перемирия. Первое: не свистеть на сцене. Второе: говорить по очереди. Третье: кот не считается свидетелем. Подписи: Т. и Ж. P. S. Мадлены свежие. Не ссорьтесь на пустой желудок».

— Свистеть мы не собирались, — сказал Арно.

— Ты вообще умеешь?

— Нет.

— Хорошо. Хоть одно правило мы выполним.

Мы сели рядом на край сцены, на расстоянии одной мадлены. Налили чай. Он был сладкий, с корицей: Жюльетта угадала, что я люблю.

Наступила пауза. Такая, какие бывают между людьми, которые оба знают, что должны что-то сказать, и боятся сказать лишнее.

— Прости, — сказали мы одновременно.

— Ты первая.

— Нет, ты.

— Говорить по очереди, — напомнил Арно. — Второе правило.

— Хорошо. Ты.

Он вдохнул. Поставил чашку на колено, потом на пол, потом снова взял.

— Я сказал, что ты прячешься за окном, — начал он медленно, подбирая слова, как инструмент. — Это было неправильно. Не потому что неправда. А потому что я сказал это зло, когда сам испугался. Я думал про Лаво, про деньги, про диплом, а ударил в тебя. Потому что ты оказалась ближе. Это нечестно. Я хотел бы, чтобы этого не было.

— Арно…

— Я не закончил. Я ещё хотел сказать, что ты была права. Про стены. Я строю их всю жизнь. — Он поднял глаза. — Мне казалось, что так безопаснее. Теперь не уверен.

Я сидела, держа чашку обеими руками, и чувствовала, как что-то внутри медленно разжимается.

— Моя очередь, — сказала я.

— Давай.

— Ты был прав в половине. В той половине, которая про окно. Мне действительно нужна твоя рама, чтобы играть тихо. Я это поняла в четверг, когда ты собирался её убрать. Мне стало так страшно, что я чуть не расплакалась. Но это не значит, что я без неё не смогу. Это значит, что я только учусь. А ты… — я замолчала, подбирая слова. — Ты построил мне это окно, не спрашивая. Просто потому что услышал. И я не знаю, как за такое благодарят.

— Не надо благодарить, — сказал Арно.

— Тогда как?

— Играй.

— Играю.

— Знаю.

Он замолчал. Потом осторожно, словно пробуя дорогу, сказал:

— Я приходил в четверг. Ночью. Стоял у двери.

— Я знаю.

Он вздрогнул.

— Откуда?

— Я слышала, как открылась дверь. Очень тихо. Потом закрылась. Я думала, это ты. Ждала, что войдёшь.

— Я не смог.

— Я бы тоже не смогла, — сказала я.

Мы смотрели на пустую раму, стоявшую посреди сцены, и ни один из нас не говорил. Было так тихо, что слышно было, как под полом шуршит пыль.

— Камилла, — сказал Арно вдруг. — Это не единственный раз, когда я стоял у двери.

— Что?

— В тот вечер, когда я нашёл тайник. Я вернулся за тубусом, около десяти. Дверь была приоткрыта. Ты была на сцене. Говорила монолог. Одна. — Он говорил очень быстро, глядя в сторону, как человек, признающийся в преступлении. — Я не хотел подслушивать. Я просто остановился. И не мог уйти.

У меня загорелись щёки.

— Ты слышал?

— Всё.

— Мой монолог? Тихий? Без громкости?

— Да.

— И Сплетницу?

— Ты спросила у неё: «И так тоже плохо?»

— О, боже, — сказала я и закрыла лицо рукой.

— Нет, — сказал Арно. — Не плохо. Совсем не плохо. Это лучшее, что я слышал в жизни. Поэтому я и сказал тебе тогда, что зал уже твой. Я слышал это. Однажды. Я просто не мог сказать, где.

Я сидела, закрыв лицо рукой, и чувствовала, как горят не только щёки, но и уши, и шея, и, наверное, пятки. А внутри было что-то огромное и смешное, и мне хотелось одновременно спрятаться под сцену и встать на сцену и кричать. Тихо, конечно.

— Ты мог сказать раньше, — пробормотала я сквозь пальцы.

— Мог.

— Почему не сказал?

— Потому что тогда пришлось бы признаться, что я подслушивал.

— А теперь?

— А теперь у нас перемирие, — сказал Арно. — Говорить правду по очереди. Второе правило.

Я опустила руку. Он смотрел на меня серьёзно, но в глазах прыгали искры, и мне вдруг стало всё равно, что щёки красные.

— Мадлену? — предложила я.

— Давай.

Мы съели по мадлене. Потом ещё по одной. Суфлёр, очевидно, почувствовав, что мир заключён, вышел из-за кулис, вскочил на стол и ловко утащил третью.

* * *

Мы открыли нишу за задником около десяти.

Сначала я хотела подождать до утра, до дневного света. Но Арно сказал, что дневной свет не лучше «служанки», в ней хотя бы нет лишних глаз. Мы прошли за кулисы вдвоём, приподняли серый холст, и он надавил на угол панели. Щёлкнуло. Из щели потянуло тем же запахом лаванды и старой бумаги.

Мы вынули коробку и поставили на доски, возле лампочки. Я откинула крышку. Афиши лежали сверху, потом программки, потом письма, перевязанные красной нитью. Я не стала их трогать. Достала серую картонную папку, закрытую на две тесёмки, и положила на колени.

— Мадам Ренар сказала: читайте, только не при ней, — прошептала я.

— Ты уверена?

— Нет. Но она сказала.

Я развязала тесёмки. Они лопнули у меня под пальцами, как старая паутина.

Внутри лежали листы. Двадцать, может быть, двадцать пять, тонкие, желтоватые, исписанные от руки острым наклонным почерком, тем самым, что на бирке. Чернила местами выцвели до светло-коричневых. На полях были пометки карандашом, перечёркнутые строки, стрелки. И на первом листе, посередине, большими буквами, подчёркнутыми дважды, значилось:

«ОКНО НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ. Акт третий. Подлинный текст».

Ниже мелкой строкой: «Э. Р. Если зал закроют, пусть найдут это».

Я перечитала дважды. Подняла глаза на Арно. Он сидел совершенно неподвижно, как мальчик, которому показали волшебный фокус.

— Подлинный, — сказал он.

— Но у нас же есть третий акт, — сказала я. — Тот, что мы репетируем. Аврора берёт чемодан и уходит. Занавес.

— Это не подлинный, — тихо сказал Арно. — Подлинный — вот.

Я опустила глаза и прочла вслух первую ремарку, дрожащим, непослушным голосом:

— «Аврора ставит чемодан на пол. Долго смотрит на него. Затем подходит к окну».

Я замолчала. Дальше шла строчка, от которой у меня по спине пробежал холод.

— Читай, — сказал Арно.

— «Она не уходит».