Репетиция без публики

В понедельник утром на сцене стояло окно.

Я вошла в зал, как положено, громко, с «тук-тук!» вместо приветствия. Привычка прижилась: теперь я стучала даже в собственную комнату. Зал отозвался привычным эхом, «служанка» горела на стойке, пахло лаком, пылью и сырым деревом. Я прошла по проходу, не глядя на сцену, и только у самой рампы подняла голову.

Оно было деревянное, простое, выкрашенное белой краской, уже чуть облупившейся по краям. Четыре квадрата рамы. Без стёкол: сквозь них просвечивала чёрная стена заднего плана. Рама стояла на низкой платформе с колёсиками, чуть левее центра, ровно так, как я представляла себе окно Авроры, когда репетировала ночами одна. Створка была слегка приоткрыта.

— Это временное, — сказал голос из тени.

Арно сидел на краю сцены в самом дальнем углу, с блокнотом на коленях. Если бы я не знала, куда смотреть, не заметила бы его: серый свитер сливался с серыми кулисами. Кот на его коленях тоже сливался.

— Я нашёл в кладовке две рамы, Поль разрешил взять, — продолжил он, не поднимая глаз. — Это не по смете. Если Лаво спросит, скажем, что это реквизит для репетиций.

— Для репетиций, — повторила я.

— Чтобы было куда смотреть. Так удобнее.

— Арно.

— Что?

— Оно прекрасное.

Он покраснел. Это было заметно даже в полутьме: сначала уши, потом шея, потом скулы. Он сделал вид, что очень занят карандашом.

— Я не умею рисовать окна, — сказал он. — Но умею строить.

Я подошла и положила ладонь на раму. Дерево было шершавое, тёплое. Где-то внутри у меня что-то дрогнуло и встало на место, как ключ в замке. Я вдруг поняла, что именно этого мне не хватало с самого начала: не декорации, не красивой картинки, а места, куда смотреть. Чьего-то взгляда с той стороны.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Это рама.

— Это не рама.

Он ничего не ответил. Суфлёр сладко потянулся у него на коленях.

* * *

Репетиция началась в десять.

Мы собрались все, и впервые зал не показался мне тесным: мягкий серый свет, кто-то принёс булочки, Тео в роли Бальтазара торжественно водрузил на стол чайник и поклонился ему, как старому другу. Мадам Ренар сидела в первом ряду. Я заметила, что она вернулась в привычное состояние: красные очки, карандаш за ухом, стопка нот. Но во взгляде у неё стояла тень, которая появилась в пятницу, и до сих пор не рассеялась.

— Камилла, монолог у окна, — сказала она. — Не торопись.

Я вышла на сцену. Поднялась на платформу. Положила ладони на подоконник и посмотрела сквозь пустую раму, в чёрный задник, где ничего не было.

Первая строчка монолога у меня в голове всегда звучала одинаково: набрать воздух, выплеснуть, донести до последнего ряда. Но я стояла у окна, и вдруг мне показалось, что последнего ряда нет. Что за окном не зал, а вечерняя улица, мокрая от недавнего дождя, с жёлтыми фонарями и запахом хлеба из булочной на углу. Что по этой улице каждый вечер, в один и тот же час, проходит кто-то. Тот, кому Аврора никогда не говорила главного. Тот, кто, может быть, даже не знает, что в этом окне кто-то стоит.

И я заговорила. Не громко. Вполголоса, как говорят человеку, который проходит мимо: «Если я уйду, ты заметишь?» Голос у меня был чужой, хриплый, неприкрытый. Он не пытался достать до зала. Он просто шёл через окно, вниз, на улицу.

Я говорила и слушала. Слышала, как скрипит под ногами платформа, как кто-то в зале затаил дыхание, как далеко в углу вздохнул Суфлёр. Я говорила эту историю не зрителям, а тому человеку, и каждое слово было правдой, потому что я не знала, услышит ли он.

Когда монолог кончился, в зале стояла тишина. Не обычная, послерепетиционная, с шорохом и кашлем, а такая плотная, что в ней, казалось, можно было увязнуть. Потом Сплетница тихонько скрипнула, словно не удержалась.

— Вот так, — сказала мадам Ренар.

Она не сказала больше ничего. Сидела, не двигаясь, с карандашом в руке, и на лице у неё было то же выражение, с каким она смотрела на ключ. Только теперь я поняла, что в нём не только боль. В нём ещё и радость, такая тихая и давняя, что стыдно было на неё смотреть.

— Тео, — сказала она через минуту, всё ещё глядя на меня. — Твоя сцена.

Тео вынес чайник. И, клянусь, у него дрожали руки.

* * *

После репетиции мадам Ренар задержала меня в проходе.

— Подойди.

Я подошла. Она долго смотрела на меня, потом сняла очки, протёрла их краем шарфа и надела обратно.

— То, что ты сейчас сделала, — сказала она негромко, — я слышала один раз в жизни.

— Когда?

— Давно. — Она не стала продолжать. — Вы с Арно были в нише. Вы ничего не открывали дальше?

— Нет. Вы же просили.

— Да. Просила. — Мадам Ренар посмотрела куда-то мимо меня, на сцену, где Арно возился с платформой. — Читайте. Только не при мне. Мне нужно время.

— Мадам Ренар, это…

— Камилла, — сказала она с лёгкой улыбкой, и в уголках глаз у неё собрались тонкие морщинки. — Ты наконец играешь не в зал. Не спрашивай больше ничего. Просто продолжай.

Она ушла, оставив на скамье свою стопку нот и забытый карандаш. Я постояла, глядя ей вслед. Под свитером на груди лежал ключ.

* * *

Лаво появился через час, когда мы с Жюльеттой разбирали на сцене ящик с костюмами.

Я услышала голоса в дальнем конце зала, мужские, вежливые, неспешные. Потом дверь открылась, и в проходе показались трое: высокий мужчина лет пятидесяти в светлом пальто и шёлковом шарфе, а за ним двое помоложе в строительных куртках, с рулетками и планшетами.

Лично я его не знала. Только видела в коридорах: тонкое лицо, аккуратные седые виски, улыбка, которую хотелось назвать приятной. Режис Лаво, заместитель директора по административной части. Говорили, что он умеет решать любые вопросы, что у него всегда находятся деньги на то, на что их нет, и что он обожает театр. Он всегда говорил о театре с придыханием.

— Дорогие мои артисты! — Лаво широко раскинул руки. — Не обращайте на нас внимания. Мы просто проводим замеры. Формальность, для подрядчика.

— Замеры чего? — спросила Жюльетта, не отрываясь от костюмов.

— Всего понемногу, милая. Здание, как вы знаете, переходит в другие руки. Нужно оценить фронт работ.

Он улыбнулся мне. Улыбка была очень хорошая. Но глаза у него при этом оставались где-то в другом месте: они пробежали по залу, по ложам, по креслам, по полу и остановились на партере, как останавливаются на стоящей вещи в магазине.

Двое в куртках принялись мерить ряды. Один шагал вдоль кресел, второй считал шаги и записывал. Рулетка щёлкала, цифры падали в планшет.

— Сорок два на тридцать один, — сказал первый.

— Для банкетной конфигурации хватит? — спросил второй.

— Тише, — сказал Лаво тем же ласковым голосом, но чуть быстрее, чем нужно. — Для «рабочей». Для рабочей конфигурации. Это технический термин.

Наступила пауза. Я стояла на сцене с платьем в руках и чувствовала, как оно медленно съезжает на пол.

«Банкетной».

— А почему вы меряете партер? — спросила я.

Все повернулись. Лаво посмотрел на меня с лёгким удивлением, как смотрят на человека, который вдруг заговорил из мебели.

— Простите?

— Если здание перестраивают, — сказала я, — разве не крышу надо мерить? Или колосники? Мы же из-за них две недели…

— Милая Камилла, — Лаво тепло улыбнулся. — Подрядчику нужно знать всё. Это стандартная процедура. Вы не волнуйтесь, ваш спектакль будет прекрасным. Мы все им очень гордимся.

Он знал моё имя. Мне почему-то стало неприятно.

В этот момент из-за кулис вышел Суфлёр. Он медленно прошёл между рядами кресел, не торопясь, с видом хозяина, проверяющего владения. Остановился у ног Лаво. Посмотрел вверх. Потом, не меняя выражения морды, поднял одну лапу и очень деликатно, но совершенно недвусмысленно зашипел на его начищенные ботинки.

— Какое милое животное, — сказал Лаво, отступая на шаг.

— Он не любит чужих, — сказала Жюльетта с таким серьёзным лицом, что я чуть не фыркнула.

Лаво ещё минуту потоптался, поговорил с рабочими, пожелал нам удачи и вышел. Двери закрылись мягко, как у человека, который привык не хлопать.

Я постояла молча. Потом нашла глазами Арно. Он стоял на галерее, с рулоном кальки, и смотрел вниз. По тому, как застыло его лицо, я поняла, что он тоже услышал.

— Банкетной, — сказала я негромко.

— Для лесов, — сказал он. — Подрядчик меряет партер, чтобы понять, где ставить леса.

— Банкетной, Арно.

— Он поправился.

— Он поправился слишком быстро.

Арно спустился по лестнице. Подошёл. Постоял молча, глядя на пол, где несколько минут назад ходили чужие ботинки.

— Кот ещё не ошибался, — сказал он наконец.

Мы оба посмотрели на Суфлёра. Тот сидел на краю сцены и неторопливо вылизывал лапу, всем видом показывая, что дело не в нём, но если кому-то интересно, то да, он давно предупреждал.