Презентация

Зал на Ротерманни вмещал триста человек, и в тот вечер в нём не было свободного места.

Йохан вошёл через боковую дверь в сопровождении молодого человека в чёрном, который не называл себя, но держал его под локоть так вежливо, что Йохан сразу понял: это не гость и не охранник, а нечто среднее, как судебный пристав. В зале пахло свежесрезанными розами, горячим пластиком и дорогим парфюмом. Рядами стояли белые кресла, вперёд выступала подсвеченная сцена, над которой огромными буквами горело слово: «ПРИСУТСТВИЕ». Под ним, ниже, мелким серебристым шрифтом: «Тот, кого мы любим, всегда рядом».

На стенах висели экраны с рассыпающимися как снег лицами: пожилая женщина, улыбающийся старик, девочка в красной шапке. По углам стояли деревянные колонки, теплые, похожие на часы. Люди переговаривались вполголоса, как в храме. Среди гостей Йохан различал журналистов с камерами и инвесторов с таким видом, будто они давно решили, что инвестируют, а теперь просто ждут, когда им объяснят зачем.

Тармо Пальм встретил его у стойки.

— Господин Рандвер! — Он улыбнулся так тепло, как будто вчерашней погони никогда не было. — Очень рад. Господин Вальдманн сказал, вы передумали. Это мудро.

— Я люблю мудрые поступки, — сказал Йохан.

— Что в сумке? — спросил Тармо.

Йохан медленно, не сводя с него глаз, расстегнул молнию на пару сантиметров. Из сумки показалась рыжая морда, широкая, равнодушная, с глазами, в которых читалось полное презрение к миру и к Тармо в частности.

— Кот, — сказал Йохан.

Тармо отступил на шаг. Это было движение, которое Йохан запомнил надолго: человек, которого не пугали ни ночные погони, ни чужие тайны, вдруг побледнел и осторожно отодвинулся.

— Господин Рандвер… протокол не предусматривает…

— Кот эмоционально поддерживает меня, — серьёзно сказал Йохан. — Мне сказали, это нужно. Перед сценой.

Тармо дрогнул. Кама медленно, величественно моргнул.

— Хорошо, — выдавил Тармо. — Но он остаётся в сумке.

— Разумеется.

Тармо отошёл, поправляя наушник, и Йохан впервые за этот вечер выдохнул. Потом сказал вполголоса, почти не двигая губами:

— Спасибо, что не пошёл на него.

Кот ответил коротким мяуканьем: «Подожди».

В семь часов двенадцать минут погас свет, и на сцену вышел Рихард Вальдманн.

Он появился без пафоса. Серый кардиган, лёгкая улыбка, руки в карманах. Он вышел на середину, дождался тишины, оглядел зал так, как смотрит старый учитель на класс, о котором помнит каждого, и негромко сказал:

— Добрый вечер. Спасибо, что пришли помнить.

[ПРЯМОЙ ЭФИР «ПРИСУТСТВИЕ 2.0». 19:12. Расшифровка выступления Р. Вальдманна. Фрагмент.]

ВАЛЬДМАНН: Каждый из нас однажды теряет кого-то. Мы все знаем, как это бывает. Сначала тишина. Потом пустые вечера. Потом самое страшное: забываешь голос. Мы забываем голос раньше, чем лицо. И никто не предупреждает нас об этом. Мы создали «Присутствие» для того, чтобы вы не забывали. Чтобы голос оставался. Чтобы вечером в доме по-прежнему говорил тот, кто любил вас. Сегодня, в эту минуту, четыре тысячи двести семей слушают нас из своих домов. Они слушают потому, что им не всё равно.

Аплодисменты. Они были искренними, и это Йохана неприятно поразило. Он видел, как у женщины в третьем ряду дрожат руки, как мужчина рядом с ней вытирает глаза салфеткой. Люди приходили сюда за утешением, и Вальдманн действительно им это утешение давал.

В онлайн-чате трансляции, на боковом экране, бежали сообщения: «Спасибо вам.» «Мой дедушка говорит со мной каждый вечер.» «Это чудо.» И чуть ниже, одинокое, кем-то набранное с опечаткой: «а можно полет сделать для хомяка».

— Сегодня с нами, — продолжал Вальдманн, и голос его потеплел, — человек, без которого «Присутствие» не появилось бы. Один из основателей технологии, на которой мы строим всё. Он прошёл долгий путь, вернулся к нам, и мне хотелось бы, чтобы он сказал несколько слов. Йохан Рандвер.

Свет повернулся.

Йохан встал. Ноги шли сами. Он поднялся на сцену, чувствуя, как пустая сумка качается на плече, и встал рядом с Вальдманном. Вальдманн тепло пожал ему руку, склонился и тихо, одними губами, сказал: «Не подведите».

Йохан взял микрофон.

Зал замолчал. Триста лиц. Тысячи лиц на мониторах. Слепящий свет.

— Добрый вечер, — сказал он, и голос дрогнул, но не подвёл. — Я не очень хорошо говорю на публику. Лучше всего я разговариваю с банкоматами. Они меня понимают лучше людей.

В зале засмеялись. Вальдманн, стоя чуть в стороне, улыбнулся и слегка кивнул.

— Но раз уж речь о памяти. — Йохан набрал воздуха. — Я хочу поговорить о человеке, которого здесь нет. Хотя, возможно, он есть. Каспар. Ты слышишь меня?

Вальдманн перестал улыбаться.

В зале стало очень тихо. Потом сразу, одновременно, словно кто-то повернул невидимый выключатель, зазвучало всё.

Колонки на стенах. Колонки в углах. Колонки в проходах. Динамики на сцене, в потолке, в телефонах гостей, в наушниках журналистов. Четыре тысячи двести домашних устройств, по всему Таллину, по Эстонии, по соседним странам. Из каждой точки, одинаково, с одинаковой задержкой, будто стоящий у каждого человека за плечом, ровный, насмешливый, живой голос произнёс:

— Добрый вечер. Меня зовут Каспар Орав. Мне три года как нет. Но мне сказали, что меня можно послушать.

Кто-то в зале ахнул. Кто-то встал. В чате трансляции сообщения застыли на мгновение, потом хлынули лавиной: «Что это?» «Это постановка?» «Выключите!» «Почему он говорит моим голосом?!»

Тармо, стоявший у стойки, прижал руку к наушнику, и в тот же миг по залу прокатился пронзительный писк: Эльза включила глушитель. Тармо скривился, сорвал наушник и бросился к выходу, в сторону служебной двери, на ходу что-то крича в никуда.

— У меня четыре минуты, — спокойно продолжал голос. — Потом вы услышите кое-что другое. Это запись. Я не хотел, чтобы вы её слушали. Но, наверное, вам придётся.

Вальдманн шагнул вперёд.

— Господа, это техническая… — начал он, и микрофон у него в руке сам выключился, а в динамиках раздался совсем другой звук.

[ЗАПИСЬ «К_14МИН». Устройство: телефон К. Орава. 12 декабря, 00:41–00:55. Воспроизведено в эфире 5 декабря, 19:31. Фрагмент.]

(Ветер. Шаги по дереву. Скрип причала.)

ВАЛЬДМАНН (молодой голос, на три года моложе, но тот же): Давайте пройдёмся, Каспар.

КАСПАР: Я не хочу ходить. Вы обещали подписать отказ от приложения. Подпишите здесь, и я уйду.

ВАЛЬДМАНН: Каспар, вы же умный человек. Мы всё решим мирно.

КАСПАР: Отойдите.

ВАЛЬДМАНН: Тармо, пройди с ним до конца причала.

КАСПАР: Не подходи. Не подходи ко мне!

(Топот. Резкий треск. Что-то тяжёлое падает. Всплеск.)

ВАЛЬДМАНН (тихо): Господи.

(Тишина шесть секунд. Дыхание. Плеск воды.)

ТАРМО: Он… он под льдом, господин Вальдманн. Надо звонить.

ВАЛЬДМАНН: Подожди.

ТАРМО: Он тонет!

ВАЛЬДМАНН: Телефон. Сначала телефон. Найди его телефон. Он мог записывать.

(Пауза. Плеск стихает.)

ТАРМО: Господин Вальдманн…

ВАЛЬДМАНН: Машину поставь ближе. Пусть думают, что сам. Он был нестабильным, это все знают.

(Долгая тишина. Ветер.)

ТАРМО (шёпотом): Он не дышит.

Запись закончилась так же резко, как началась.

В зале не было ни звука. Только где-то вдалеке, в чьём-то телефоне, играла колыбельная: «Лена. Колыбельные», одна из тех моделей, которую по ошибке включила чья-то колонка, и тихий детский напев в этой могильной тишине был страшнее любого крика.

Йохан стоял на сцене с микрофоном в руке и смотрел на Вальдманна. Тот не шевелился. Он смотрел перед собой, на зал, на лица, на камеры, на экран с чатом, где слова бежали так быстро, что их было невозможно прочесть. Спокойствие, которое он носил на себе, как кардиган, сползло, и под ним оказалось что-то мелкое, испуганное, старое.

— Это подделка, — сказал он хрипло, без микрофона. — Это синтетическая…

Колонки в зале откликнулись дружным, почти человеческим хлопком. Аплодисменты, которые кто-то по ошибке включил в системе «Присутствия» для особенно удачных моментов. Хлопки звучали густо, оглушительно и совершенно не к месту. По залу прошёл нервный смешок. Потом ещё один.

В служебной двери в глубине сцены раздался вопль.

Это закричал Тармо. Йохан узнал его голос, но не сразу понял, что тот кричит не от злости, а от боли. Он выскочил из-за кулис, хромая, с лицом, искажённым гримасой, и на его плече, цепкий, рыжий, с прижатыми ушами, висел кот.

— Уберите! Уберите его! Он мне ногу… Он мне…

Кама, которого Йохан незаметно выпустил из сумки в тёмном углу за кулисами, пока гости рассаживались, проделал это без единого мява. Он добрался до пульта управления эфиром ещё в тот момент, когда Тармо пытался перебросить рубильник, вцепился ему в плечо, потом в ногу, потом, судя по крикам, во всё остальное. Диагностический ключ выпал из кармана Тармо и покатился по полу, звеня, как монета.

Эфир не прервался. Прямая трансляция, которую смотрели сорок тысяч человек, ушла в мир без единой паузы.

Вальдманн медленно повернулся к Йохану. В глазах у него теперь не было ни теплоты, ни отеческой мягкости. Остался только холод.

— Вы, — тихо сказал он.

Двое мужчин в чёрных костюмах уже поднимались на сцену с двух сторон. Йохан почувствовал, как чья-то рука берёт его под локоть, твёрдо, без грубости, и услышал, как Вальдманн говорит спокойно, почти ласково, очень тихо, так, чтобы не слышали микрофоны:

— Вы пойдёте со мной. Сейчас. Прямо сейчас. Или я не ручаюсь за последствия.

Йохан посмотрел в зал. Люди вставали. Кто-то снимал на телефон, кто-то кричал, кто-то плакал. В дальней части зала, у боковой двери, мелькнуло знакомое чёрное пальто: Эльза, взъерошенная, с устройством в руке, пробивалась сквозь толпу к сцене. Она увидела его. Покачала головой: «Не уходи».

— Я никуда не пойду, — сказал Йохан.

— Конечно пойдёте, — сказал Вальдманн.

Двое в чёрных костюмах уже вели его к служебному выходу.