Предложение, от которого не отказываются

Приглашение пришло в четверг утром, и пришло оно не в телефон, не на почту и не в колонку. Оно пришло на бумаге.

Йохан нашёл его на коврике перед дверью Айно, когда вышел за хлебом. Конверт был тот же, плотный, белый, без марки. Внутри лежала карточка с золотым обрезом и аккуратным, красивым почерком, тем самым, который он видел на копии приложения:

«Господин Рандвер! Буду рад видеть Вас сегодня в 15:00 в нашем зале на Ротерманни. Нам есть о чём поговорить. Дорога за наш счёт. С уважением, Р. Вальдманн. P. S. Приводить друзей не обязательно. Они и так нас слушают».

— Вот хам, — сказала Айно, прочитав карточку. — Я за всю жизнь не получала таких вежливых оскорблений.

— Не ходи, — сказала Эльза.

— Пойду.

— Йохан…

— Нам нужно знать, чего он хочет, — сказал он. — И он хочет не меня. Он хочет, чтобы я что-то сделал или чего-то не сделал. Если я понимаю это, значит, у нас есть рычаг.

— Или ловушка, — вздохнула Эльза.

— Или то и другое, — согласился Йохан. — Но я иду. Я трёх лет не ходил никуда, где могло быть страшно. Мне кажется, пора.

Эльза долго смотрела на него, потом достала из рукава маленькую чёрную прямоугольную штучку, не больше зажигалки, с одной кнопкой и крошечным индикатором.

— Диктофон, — сказала она. — Автономный. Без радио, без wi-fi, без Bluetooth. Старый добрый микрофон и флеш-память. Положи в нагрудный карман и нажми, как только войдёшь. Если что-то не так, выброси в урну.

— Они его найдут.

— Конечно найдут. Они всё находят. Поэтому он нужен не им, а мне.

Ротерманни в ярком зимнем свете (день выдался редкий, ясный, со светом, как у лимонной корки) выглядел как отдельное государство, придуманное архитекторами, которые любили стекло и не любили людей. У входа в здание «Пост-Вокса» Йохана ждала машина: чёрный седан, без номеров, с водителем, который не произнёс ни слова. Йохан вежливо отказался. Водитель кивнул и уехал, не обидевшись, и это показалось Йохану самым зловещим во всём утре.

Шоурум «Присутствия» находился на втором этаже и занимал целиком одно крыло. Йохан поднялся по стеклянной лестнице, ощущая, как диктофон в нагрудном кармане стучит о ребро. Двери раздвинулись сами.

Зал напоминал не магазин и не музей. Скорее огромную, до неприличия уютную гостиную, нарезанную на секции. В одной стояло кресло с торшером, на подлокотнике лежал вязаный плед. В другой кухонный стол с двумя чашками чая, и над ним, на стене, тихо мерцал круглый светильник. В третьей детская кроватка с мобилем. Везде были колонки. Не такие, как «Лумо», а изящные, деревянные, тёплые, похожие на часы или на статуэтки. Над каждой тихо горела таблица: «Мама. Голос с 1998 года». «Дедушка Оскар. Любимые анекдоты». «Лена. Колыбельные».

Ни одного посетителя в зале не было. Только в дальнем конце, у окна, стоял человек.

Рихард Вальдманн оказался ниже, чем в интервью, и гораздо старше. Ему было под шестьдесят: сухой, прямой, с аккуратной серебристой щетиной и в сером кашемировом кардигане с кожаными заплатками на локтях. Он напоминал сельского врача из хорошего старого фильма. Говорил тихо, всегда немного наклоняя голову, будто боялся спугнуть собеседника.

— Господин Рандвер, — сказал он. — Благодарю, что пришли.

— У вас карточка с золотым обрезом, — сказал Йохан. — Сложно было отказать.

— Мы стараемся. — Вальдманн улыбнулся с таким видом, будто услышал комплимент. — Чаю?

Он провёл Йохана в соседнюю секцию, где стоял круглый столик, и разлил чай из фарфорового чайника в тонкие чашки с блюдцами. Йохан невольно покосился на блюдце.

— Что-нибудь не так?

— Нет. — Йохан постарался улыбнуться. — Друг как-то рассказывал, что у вас чай подают на блюдцах.

— Каспар? — спросил Вальдманн совершенно спокойно. — Да, он очень этому удивлялся. Милый человек. Умел удивляться пустякам.

Йохан сжал в руке блюдце так, что оно хрустнуло. Вальдманн взглянул на его пальцы и ничего не сказал.

— Давайте не будем делать вид, что мы не понимаем, зачем вы здесь, — продолжил Вальдманн, отпивая чай. — Вчера ночью кто-то проник на нашу станцию в Ласнамяэ. Взломал замок, подключился к хранилищу, был остановлен. Мне доложили. Я не сержусь. Люди часто совершают поступки, которые им кажутся героическими, а на самом деле всего лишь неловкими.

— Вы убили Каспара.

Слова вылетели сами. Вальдманн даже не вздрогнул.

— Я не убивал никого, господин Рандвер, — мягко сказал он. — Я предложил вашему другу прогулку. Он отказался от моего общества и ушёл вперёд один по причалу. Лёд оказался тоньше, чем он рассчитывал. Это трагедия. Мы все её пережили.

— Вы сказали: «Тармо, он не дышит».

Тишина.

Вальдманн медленно поставил чашку на блюдце.

— Откуда у вас это, интересно? — произнёс он так тихо, что Йохан почти не расслышал.

Он больше ничего не сказал. Только смотрел на Йохана долгим, внимательным, почти отеческим взглядом, взглядом врача, обнаружившего у пациента неожиданный симптом. Потом улыбнулся.

— Понятно. Мой друг, вы, пожалуй, слышали слишком много. Но позвольте я вам кое-что покажу. Это будет полезнее любых слов.

Он встал и повёл Йохана к дальней стене. Там стоял стеклянный экран, и на нём бежали строки, как в бухгалтерской программе. Фамилии, даты, суммы, сроки подписки. Вальдманн провёл пальцем по экрану, и таблица остановилась.

— Вот, — сказал он.

На экране светилась строка.

«Орав Т. Подписчик с 14 месяцев. Пакет: «Семья». Сессий: 412. Средняя длительность: 38 минут. Голос: К. Орав. Статус: активен».

Йохан не сразу прочёл. Прочёл дважды. Он увидел букву «Т.» и слово «Орав» и почувствовал, как пол под ним слегка качнулся.

— Тийна Орав, — сказал Вальдманн. — Мать вашего друга. Ей шестьдесят три года. Она живёт одна в Нымме. Ежедневно, с семи до восьми вечера, она разговаривает с сыном. О погоде, о соседях, о котах. Иногда она плачет. Иногда смеётся. Вчера она сказала ему, что наконец починила забор.

Он коснулся экрана, и из скрытых колонок в зале прозвучал короткий фрагмент, записанный, очевидно, вчера вечером.

[СЕССИЯ 412. 3 декабря, 19:04. Участники: Т. Орав, «К. Орав (модель)».]

ТИЙНА: Каспар, ты поел?

МОДЕЛЬ (голос Каспара, тёплый, чуть ироничный): Да, мам. Ела бы ты лучше.

ТИЙНА (смеётся): Ну вот, теперь ты меня учишь.

МОДЕЛЬ: Я всегда тебя учил. Ты просто не слушала.

Йохан чувствовал, что его сейчас вырвет. Он прислонился к стеклу.

— Вы вернули ей сына, — спокойно продолжил Вальдманн. — Не навсегда, конечно. Не настоящего. Но её горе, поверьте, длилось три года, а теперь у неё есть вечера. Вы не представляете, что это значит для человека. Когда она узнает, что говорит с моделью, она его потеряет второй раз. Вы готовы её этому подвергнуть?

— Вы держите её на крючке.

— Я держу её в тепле. — Вальдманн мягко коснулся его локтя. — Давайте я скажу прямо. Мне нужны от вас три вещи. Первая: вы забываете про станцию в Ласнамяэ. Вторая: вы убеждаете свою подругу из Центра, и ту милую пожилую даму, и кого там ещё вы собрали, оставить всё как есть. Третья: вы подписываете со мной новое соглашение. Не приложение семь. Партнёрство. Вы станете лицом проекта. Первый основатель, кто не побоялся поговорить со своим прошлым. Люди любят такие истории. А Каспар получит дом: красивое устройство, в котором он будет жить и разговаривать с мамой столько, сколько понадобится.

— Он не жив.

— Он слышит, господин Рандвер. Он говорит. Он чувствует. Разве этого мало?

Йохан смотрел на человека, который говорил о самой страшной вещи на свете так, как говорят о выгодном тарифе. И вдруг понял: Вальдманн не злодей в привычном смысле. Он не кричит, не угрожает, не хохочет. Он искренне верит, что делает добро. И это было страшнее любого злодейства.

— Нет, — сказал Йохан.

— Подумайте.

— Нет. Я не буду в этом участвовать. И вы не заставите меня.

Вальдманн вздохнул, как вздыхают родители перед капризным ребёнком, и отступил на шаг.

— Что ж. — Он развёл руками. — У вас есть сутки. Подумайте ещё. Мы не торопимся. А пока, господин Рандвер, прошу вас помнить одну вещь. — Он наклонился к нему и чуть понизил голос. — Ваша колонка слушает. Она всегда слушала. С самого первого дня.

Йохан вышел из зала на ватных ногах. Двери сомкнулись за ним беззвучно. Внизу, в вестибюле, ему показалось, что кто-то смотрит ему в спину, но он не обернулся.

Диктофон в нагрудном кармане был холодным, как лёд. Он нажал кнопку остановки. Индикатор мигнул. На записи, он знал, нет ничего, кроме приличной беседы за чаем. Вальдманн ни разу не признался ни в чём. Он говорил так, как говорят люди, привыкшие, что им верят, а не проверяют.

К вечеру, в квартире Айно, у ВЭФа, он рассказал всё. Эльза слушала, закусив губу. Айно сидела с закрытыми глазами. Кама, как обычно, делал вид, что ничего не слышит, но ухо у него подёргивалось.

Когда Йохан замолчал, приёмник на комоде тихо зашуршал. Каспар не сразу сказал первое слово. Когда сказал, голос у него был совсем не ехидный:

— Мама.

— Да, — выдавил Йохан.

— Она ему… мне… говорит, что починила забор.

— Да.

— Господи. Она ненавидит заборы. Она вообще не умеет их чинить.

Он замолчал. Глаз на шкале погас на секунду и вспыхнул вновь, ярче.

— Он нас слушал, Йо. Всё это время. И то, что мы говорили у Айно, он, наверное, тоже слышит. Мы можем что угодно задумать, он знает. А значит, у нас остаётся ровно один шанс: сделать так, чтобы он слышал только то, что мы ему позволим.