Дом миссис Пелл

Приглашение пришло в пятницу утром вместе с яйцами. На этот раз в корзине их было двенадцать, и Мара почувствовала облегчение, которое тут же сменилось стыдом за это облегчение, — а под яйцами, на салфетке, лежала записка: «Милая, приходите сегодня ужинать, в шесть. Ничего не приносите. А. П.»

Можно было отказаться. Можно было сослаться на тетради, на головную боль. Но Мара знала, что в пятницу вечером, в десять, Тильда будет ждать её у калитки, чтобы отвести к бабушке, и что лучше всего, если весь вечер до этого она будет на виду. У миссис Пелл. За столом. Там, где её видно.

И потом — она хотела пойти. Это было самое неприятное открытие недели. Ей хотелось сидеть в тёплой кухне, есть пирог и слушать, как миссис Пелл рассказывает про свинью Бетти Гловер. Ей хотелось, чтобы всё это было тем, чем казалось в первый вечер. Хлеб под салфеткой. Одеяло с колосьями. Деревня.

* * *

Дом миссис Пелл стоял на краю выгона, напротив «Снопа», — низкий, с соломенной крышей, такой старый, что казалось, будто он не построен, а вырос из земли, как гриб. Внутри было тесно, жарко и бело: белые салфетки на спинках кресел, белые занавески, белые фарфоровые собачки на каминной полке. Пахло тушёным мясом и лавандой. Миссис Пелл встретила её в фартуке, расцеловала в обе щёки и усадила в кресло у камина, а сама захлопотала на кухне, переговариваясь с ней через открытую дверь.

Ужин был прекрасный. Мясо с морковью, картошка, пирог с ежевикой. Миссис Пелл подкладывала ей, не спрашивая, и Мара ела, хотя не была голодна. Говорили о детях. Миссис Пелл знала про каждого всё: что Олли Кобб боится темноты, что у Арчи Уэйна шумы в сердце, но врач сказал — перерастёт, что Руби Ланг рисует лошадей, потому что её отец продал их единственную лошадь, когда ей было пять, и она так и не простила. Миссис Пелл любила этих детей. Мара видела это ясно. Любила, как любят своих.

— А своих детей у вас не было? — спросила Мара и тут же пожалела.

Миссис Пелл помолчала. Потом встала, подошла к камину и сняла с полки, из-за фарфоровых собачек, маленькую фотографию в серебряной рамке. Девочка лет пяти, кудрявая, в платье с оборками, щурится на солнце.

— Роузи, — сказала миссис Пелл. — Моя Роузи.

Она поставила фотографию на стол между ними и села.

— Ей было пять. Это было давно, милая, тридцать лет назад. Муж мой тогда был жив, мы поехали к его сестре в город на всё лето — ему там работу обещали. И Роузи с нами. А в августе у неё началась лихорадка. В городе. В больнице. Четыре дня. — Миссис Пелл поправила рамку, чтобы она стояла ровнее. — Мы её привезли сюда хоронить. На наше кладбище. Она там, у задней стены. Вы, может, видели — маленький камень с ангелом.

— Мне очень жаль, — сказала Мара.

— Знаете, что мне тогда сказал старый мистер Данмор? Отец Осрика? Он сказал: «Агнес, зачем ты её увезла?» Не со зла. Просто спросил. — Миссис Пелл подняла на Мару глаза, и глаза эти были мокрые, но совершенно ясные. — Потому что в Эшен-Холлоу дети не умирают, милая. Ни один ребёнок. Ни в войну, ни в испанку, ни в корь. Сто сорок лет. Посмотрите приходские книги, если не верите. Старики умирают, взрослые умирают — как везде. А дети — нет. С тех пор как поём.

Она сказала это просто, как говорят о погоде. Мара сидела, сжимая вилку.

— Если бы я её не увезла… — Миссис Пелл не договорила. Покачала головой. — Ну что я. Вы же не за этим пришли. Ешьте пирог.

* * *

После пирога миссис Пелл заварила чай — не обычный, а какой-то травяной, с мёдом, золотистый и сладкий, — и они пересели к камину. И миссис Пелл начала спрашивать.

Она спрашивала мягко, между делом, подливая чай. Про маму — от чего, сколько лет, кто был рядом. Про отца — Мара его не помнила, он ушёл, когда ей было три. Про тётку за границей — как зовут, где живёт, часто ли пишет. Про друзей в городе — Мара сказала, что друзья были, но после маминой болезни как-то разошлись, и миссис Пелл понимающе кивнула. Про того человека, который ушёл в марте. Про долг — сколько, кому, до какого года.

Мара отвечала. Она не хотела отвечать — с каждым вопросом ей всё больше хотелось замолчать, — но вопросы были такие простые, такие участливые, и чай был такой сладкий, и в камине так ровно гудел огонь, что промолчать было бы грубостью. И только где-то на середине, отвечая про тётку («нет, раз в год, на Рождество»), Мара вдруг услышала, как это звучит. Как список. Как опись имущества. Мама — умерла. Отец — неизвестно. Тётка — раз в год. Друзья — разошлись. Мужчина — ушёл. Долг — до тридцати восьми.

Никого.

— Миссис Пелл, — сказала она. — Почему выбрали меня?

Миссис Пелл подняла брови.

— Выбрали, милая?

— На это место. Объявление ведь висело не только в моём агентстве. Наверное, были и другие.

— Ох, конечно были. — Миссис Пелл улыбнулась, довольная, будто Мара наконец задала правильный вопрос. — Мистер Данмор развесил объявления в двадцати агентствах. Откликнулись трое. Один был мужчина, пожилой, с семьёй. Одна девушка — молоденькая совсем, у неё мама и папа, и братья, и жених. А третья — вы.

— И мистер Данмор выбрал меня.

— Он выбрал вас ещё до того, как вы ответили, — сказала миссис Пелл ласково. — Он сказал: эта ответит. Он видел вашу анкету в агентстве. Он всегда знает.

Четырнадцатое августа, подумала Мара. Красивый почерк. «Учитель — мисс М. Келлер». За три дня до того, как она отправила письмо.

— Почему меня? — повторила она. Голос прозвучал хрипло.

Миссис Пелл наклонилась к ней через подлокотник и накрыла её руку своей — тёплой, сухой, в мелких морщинках.

— Потому что у вас никого нет, милая, — сказала она. — Это ведь так печально. Так одиноко. Молодая девушка — и одна на всём свете. А здесь у вас будет всё. Дом. Дети. Мы. — Она погладила её руку. — Навсегда.

Навсегда. «Частью деревни навсегда». Ильза Роуэн, синей ручкой, шесть лет назад.

Мара отняла руку. Не резко — просто взяла чашку. Чашка была пустая.

— Марта очень расстроилась, — сказала миссис Пелл тем же ласковым голосом, будто продолжая ту же мысль. — Из-за среды. Джори хороший мальчик, милая. Очень хороший. Он у неё один. Не надо его втягивать. Он не такой крепкий, как кажется.

Огонь в камине гудел. Фарфоровые собачки смотрели с полки. Девочка в серебряной рамке щурилась на солнце.

— Мне пора, — сказала Мара и встала. Ноги были тяжёлые, ватные. Сколько она выпила этого чая? Три чашки? Четыре?

— Конечно, милая. Я вас провожу. Мне всё равно в церковь, на репетицию.

* * *

Они шли через выгон вдвоём, в сумерках, и миссис Пелл держала её под руку — крепко, заботливо, как держат пожилую родственницу. Мара почти не чувствовала ног. Голова была ясная, мысли — отчётливые, но какие-то далёкие, словно она смотрела на них через стекло. Это от жары, говорила она себе. От камина. От мяса и пирога. От усталости — она плохо спала всю неделю.

У школьного крыльца миссис Пелл отпустила её руку.

— Поднимайтесь, милая. Ложитесь. Вы совсем бледная. — Она посмотрела на Мару внимательно. — Шторы задёрните.

— Спокойной ночи, миссис Пелл.

— Спокойной ночи.

Мара поднялась по четырнадцати ступенькам — считала, держась за перила, — открыла свою дверь своим ключом, вошла, закрыла дверь. Хотела повернуть ключ изнутри, как всегда, но пальцы не слушались, и она, махнув рукой, положила ключ на полку у двери. Потом. Сейчас. Часы на кухне показывали девять двадцать. До десяти — сорок минут. В десять — колокол, и все в церкви, и Тильда у калитки.

Она села на кровать. Просто на минуту. Чтобы ноги перестали быть ватными.

* * *

Её разбудил хор.

Она лежала на кровати одетая, поверх одеяла с колосьями, и в комнате было темно, а за окном — она не задёрнула шторы — пели. Сколько песен уже прошло? Она не знала. Она села, и комната качнулась и встала на место. Часы на кухне светились зелёными цифрами: 22:41.

Тильда. Тильда у калитки с десяти.

Мара вскочила, схватила куртку, бросилась к двери. Дёрнула ручку. Дверь не открылась.

Она схватила с полки ключ и сунула его в скважину. Ключ вошёл наполовину и упёрся во что-то. Она попробовала ещё раз — сильнее. Ключ не шёл ни туда, ни сюда. Она вынула его и посмотрела в замочную скважину, приложив глаз. В скважине, с той стороны, что-то темнело. Металл. Другой ключ. Кто-то вставил ключ снаружи и повернул его, пока она спала, — и оставил в замке, чтобы её ключ не мог войти.

Второй ключ был у миссис Пелл. «На всякий случай, милая. Мало ли что».

Мара толкнула дверь плечом. Дверь была старая, дубовая, и даже не дрогнула. Она постучала, потом застучала кулаками, потом закричала — «Эй! Кто-нибудь!» — и тут же замолчала, потому что поняла, как глупо это звучит. Кто услышит? Вся деревня была в церкви или у окон. Те, кто был в церкви, пели. Те, кто был у окон, — смотрели.

Она подошла к окну.

Внизу, на выгоне, было пусто. На церковном крыльце горели двенадцать фонарей. Хор пел шестую песню, ту, где про свечу. А у школьной калитки, в тени изгороди, маленькая фигурка в светлой куртке подняла голову и замахала руками. Тильда. Всё ещё ждала.

Мара положила ладонь на оконную раму. Шпингалет. Окно открывалось наружу, на две створки, и под ним — она знала это, она видела каждый день — была крыша школьного крыльца, маленькая, покатая, крытая шифером. А под крышей — скамейка у стены.

«Окна тут старые. Их лучше лишний раз не открывать. Особенно в сентябре».

Хор закончил шестую песню. Наступила пауза. Мистер Данмор поднимал руку. Держал её.

Мара подняла шпингалет и распахнула окно.

В комнату вошёл воздух с полей — тёплый, густой, сладкий, как дыхание из погреба, где гниют яблоки. Он ударил её в лицо, и на секунду ей показалось, что он не просто пахнет — что он шепчет. Что в нём, в этом воздухе, как в морской раковине, шумит что-то, похожее на далёкие голоса. Много голосов. Сотни.

Она перекинула ногу через подоконник.

Уолтер Фенн начал седьмую.