Двенадцать имён

В воскресенье миссис Пелл повела её в церковь.

Мара не ходила в церковь со времён маминых похорон и собиралась сказать об этом, вежливо и твёрдо, но миссис Пелл постучала в дверь в половине десятого, в шляпке и перчатках, с запасной парой перчаток для Мары — «у вас ведь, наверное, нет, городские их не носят», — и отказать оказалось невозможно, как невозможно отказаться от зонта, который тебе уже раскрыли над головой.

Церковь была маленькая и холодная, с белёными стенами и деревянными скамьями, отполированными так же, как парты в школе. Мару посадили в третий ряд, рядом с миссис Пелл, и вся деревня, входя, смотрела на неё — не прямо, а так, как смотрят на новую вещь в знакомой комнате: мельком, одобрительно, не останавливаясь. Ей кивали. Ей улыбались. Женщина с младенцем на руках — Гловер, поняла Мара, двести шестой житель, — наклонилась к ней через проход и сказала шёпотом: «Мы так рады». Старик в заднем ряду поднял шляпу.

Она не услышала ни одного слова проповеди. Она смотрела на людей и пыталась угадать, кто из них стоял в четверг на крыльце с фонарём. Это оказалось легко. Хор сидел отдельно, на двух скамьях у стены, справа от алтаря, и пел гимны — обычные воскресные гимны, которые Мара помнила с детства, — немного громче остальных, и очень слаженно. Она посчитала их. Двенадцать: шесть на одной скамье, шесть на другой. Миссис Пелл, извинившись, пересела к ним перед вторым гимном.

Высокий человек, который в четверг стоял перед хором без фонаря, сидел впереди всех, на отдельном стуле. Он был седой, очень прямой, в тёмном костюме, и не пел — только чуть поворачивал голову, когда вступали басы, словно проверял их на слух. После службы он подошёл к Маре на крыльце, представился — Осрик Данмор, приходской писарь, «и немножко регент, когда больше некому» — и пожал ей руку сухой прохладной ладонью.

— Надеюсь, вы у нас приживётесь, мисс Келлер, — сказал он. — Дети заждались.

— Спасибо за журнал, — сказала Мара. — Вы так красиво всё вписали.

— Это доставило мне удовольствие.

Она подумала, что сейчас спросит про дату. Но мистер Данмор уже поворачивался к кому-то другому, и миссис Пелл уже брала её под руку, и Мара опять ничего не спросила.

Перед тем как уйти, она задержалась в притворе. Там, на стене у двери, висела деревянная доска, тёмная от времени, с золотыми буквами — такие бывают в старых церквях, со списками павших на войне или настоятелей прихода. Наверху было написано: «ХОР ЭШЕН-ХОЛЛОУ. Поимённо». А ниже — имена, двенадцать строк, свежим золотом, явно подновлённым в этом году:

Агнес Пелл.

Марта Фенн.

Уолтер Фенн.

Хелен Бранд.

Сайрус Гловер.

Бетти Гловер.

Генри Кобб.

Элис Кобб.

Питер Хольт.

Сара Уэйн.

Томас Ридли.

Джоан Ланг.

Мара прочитала их дважды, по привычке, шевеля губами. Двенадцать. Под последним именем на доске оставалось место ещё для одной строки — гладкое, тёмное, чуть темнее остального дерева, словно его когда-то закрасили, а потом закрасили ещё раз. Она протянула руку и тронула это место пальцем. Краска была старая, сухая и немного липкая, как бывает от времени.

— Мисс Келлер? — позвала с улицы миссис Пелл. — Вы идёте? Я поставила пирог.

* * *

В понедельник начались занятия.

Учеников было девять, и все пришли рано, и все были вымыты до розовых ушей. Близнецы Гловеры, Сэм и Сэди, восьми лет, держались за руки и отпустили друг друга только тогда, когда Мара посадила их рядом. Олли Кобб, семь лет, сын лавочника, принёс ей яблоко и положил на стол, не говоря ни слова, как кладут подношение. Нелл Ридли, десять, дочь хозяина «Снопа», спросила, правда ли, что в городе есть дома в двадцать этажей, и не поверила ответу. Бен Хольт, одиннадцать, сидел на задней парте и смотрел в окно. Пиппа Уэйн, шесть, самая младшая, плакала первые полчаса, потом перестала и уснула. Её брат Арчи, девять, тихо сказал, что она всегда так. Руби Ланг, десять, рисовала на полях тетради лошадей.

И была Тильда Бранд.

Тильде было двенадцать, она была самая старшая, и она сидела за первой партой, сложив руки, и смотрела на Мару так, как смотрят на задачу, ответ к которой ещё не сошёлся. У неё были прямые светлые волосы, заплетённые слишком туго, и привычка постукивать пальцем по краю парты — Мара не сразу поняла, что Тильда что-то считает. На перемене, когда остальные выбежали на выгон, Тильда осталась и подошла к учительскому столу.

— Мисс, — сказала она. — А вы будете учить нас считать?

— Буду, — сказала Мара. — Это называется арифметика. Но ты, наверное, уже умеешь.

— До ста умею, — сказала Тильда. — Даже до тысячи. Я спрашиваю — до скольки вы будете нас учить.

Мара не нашлась, что ответить, и засмеялась, и Тильда вежливо улыбнулась в ответ — не потому, что ей было смешно, а потому, что так полагалось, — и ушла на выгон.

Во вторник пришёл плотник.

Одно из высоких окон в классе не открывалось — рама разбухла от сырости и намертво встала в проёме, — и миссис Пелл сказала, что «пришлёт Джори». Джори оказался высоким молодым человеком лет двадцати семи, с опилками в волосах и ящиком инструментов, который он поставил на пол так осторожно, словно там спали щенки. Он пришёл после уроков, когда дети уже разошлись, поздоровался, не глядя, и сразу полез на подоконник.

— Вы Фенн, — сказала Мара. — Сын Марты и Уолтера.

Он обернулся с подоконника, удивлённый.

— Быстро вы.

— Я видела доску в церкви. С именами хора.

— А. — Он снова повернулся к раме. — Ну да. Здесь все кто-нибудь чей-нибудь. Вы привыкнете. Через месяц будете знать, у кого какая корова.

— А вы? Вы не поёте?

Стамеска остановилась. На секунду — Мара потом, перебирая всё это в памяти, была уверена, что ровно на секунду, — Джори застыл на подоконнике, спиной к ней, и в классе стало очень тихо.

— Не пою, — сказал он. — Отец поёт. Я иногда звоню вместо него, когда у него спину ломит. На колокольне. — Стамеска двинулась дальше. — Голоса нет, — добавил он, хотя она не спрашивала.

Раму он отремонтировал за час. Окно открылось легко, с тихим вздохом, и в класс вошёл воздух с полей — тёплый, пахнущий сухой соломой и чем-то ещё, сладковатым, как подгнившие яблоки в погребе. Джори закрыл окно почти сразу.

— Сквозняк, — сказал он. — Детей продует.

Он собрал инструменты, и Мара, не зная, как его отблагодарить, предложила ему чаю, и он, к её удивлению, согласился. Они пили чай наверху, в её кухне, и разговор пошёл легче: он спросил, откуда она, и она сказала; он спросил, не скучно ли ей будет здесь после города, и она сказала, что в городе ей было скучнее, и сама удивилась, что это правда. Он рассказал, что уезжал отсюда на три года, в училище, а потом вернулся, потому что отцу нужна была помощь. Он рассказывал смешно, сухо, не улыбаясь, и Мара смеялась.

— Можно спросить про хор? — сказала она, когда чай кончился.

Он поставил кружку.

— Спросить можно.

— В четверг, когда они пели. В самом конце. Мне показалось, что кто-то допел — уже после всех. Один голос. Тонкий такой.

— Долина, — сказал Джори. — Здесь эхо. Здесь всё звучит дважды.

Он сказал это легко, но смотрел при этом в кружку, и Мара заметила, что он сказал ровно то же, что в понедельник сказала миссис Пелл, когда Мара осторожно спросила её о том же самом у калитки, — «Долина такая, милая. Здесь всё звучит дважды». Теми же словами. С той же интонацией. Как будто это был ответ, который в деревне выучили давно и наизусть.

— Спасибо за окно, — сказала Мара.

— Не за что. — Он встал, взял ящик. У двери остановился. — Мисс Келлер.

— Мара.

— Мара. — Он помолчал. — Окна тут старые. Их лучше лишний раз не открывать. Особенно в сентябре.

Он ушёл, а Мара ещё долго сидела на кухне, глядя на две пустые кружки. Потом спустилась в класс и открыла журнал на странице, где красивым старомодным почерком было выведено её имя. Она посчитала строчки списка учеников. Девять. Она посчитала их ещё раз. И потом, сама не зная зачем, перевернула страницу назад — на прошлый год, на позапрошлый, — и увидела, что страниц за последние шесть лет в журнале нет. Не вырваны, нет. Просто журнал начинался сразу с её имени, а предыдущие записи, судя по корешку, кончались очень давно — так давно, что чернила там были коричневые, как старая кровь.

Она закрыла журнал и сказала себе, что у прежней учительницы, должно быть, был свой.

В четверг снова был хор. Мара решила, что на этот раз будет считать не фонари.