Кто ты такой

Есть два вида лжи, которые Север распознаёт быстрее людей. Первая — ложь о погоде: человек, который говорит себе «пронесёт», обычно первым узнаёт, что не пронесло. Вторая — ложь о самом себе. Её Север раскрывает медленнее, но вернее. Он просто ставит человека в такое место, где остаётся только то, что человек действительно умеет. И смотрит.

Они отошли от огня шагов на тридцать, к краю гривы. Солнце уже село, и на западе над хребтом догорала узкая полоса — жёлтая, потом оранжевая, потом цвета остывающего железа. Кесса стояла спиной к ней. Дуэйн — лицом. Свет ложился на его щёки, на небритый подбородок, на глаза, и Кесса впервые за пять дней увидела его лицо не в движении, а неподвижным. Оно было уставшим и гораздо старше, чем казалось.

— Кто вы такой, Дуэйн? — спросила она.

Он усмехнулся.

— Вы уже спрашивали. В самый первый день. Мои документы вы видели.

— Я видела ваше имя в списке. Я не спрашиваю, как вас зовут. Я спрашиваю, кто вы.

— Проводник. Двенадцать лет. Брукс, Ноатак, Коюкук…

— Проводник, который вошёл в ледяной ручей, не разувшись. Который сложил костёр из сырых поленьев. Который ходит по кочкарнику, как по парковке. Который держит нож в ножнах, на которых за пять дней не появилось ни царапины. — Кесса говорила ровно, не повышая голоса. — Я вывозила проводников из тайги десять лет, Дуэйн. Живыми и не очень. Я знаю, как они ходят. Вы так не ходите.

Он молчал. Желваки двигались под щетиной.

— Я не обвиняю вас, — сказала Кесса. — Правда. Мне всё равно, что вы там рассказывали в Кобальт-Крике. Люди много чего рассказывают. Но сейчас вы четыре дня ведёте людей, у которых кончается еда. И мне нужно знать, есть ли у вас хоть что-то, кроме того, что вы рассказываете.

— Я был в Бруксе, — сказал он глухо.

— Когда?

— Был.

— Сколько раз?

Он не ответил. Полоса заката над хребтом погасла, и лицо его ушло в тень.

— А вы? — сказал он вдруг. Голос у него стал другим, жёстким, чужим. — Вы-то кто такая? Вы нас спрашиваете про правду, а сами? Я видел, как вы тогда смотрели на свой маяк. В кабине. Как на покойника. И как потом ответили этой Дэлримпл — «я бы не стала на это ставить». Я не дурак, мисс Мёрфи. Вы что-то знаете про этот маяк. Вы что-то знаете про этот самолёт. Вы его сами проверяли перед вылетом. А теперь я виноват, что мы ходим по кругу?

Кесса почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Не от обиды — от точности. Удар пришёлся ровно туда, где было больно.

— Это не одно и то же, — сказала она.

— Ну конечно, — сказал Дуэйн. — Когда врёте вы — это другое. Это ради нас. А когда я — это преступление.

— Я не врала вам, куда идти.

— Нет. Вы нам врали, сколько идти.

Она замолчала. Он тоже. Они стояли в темноте на краю гривы, два человека, каждый из которых держал в кармане свою правду и боялся её достать. И обоим было ясно, что другой это видит.

А потом пришёл ветер.

Он пришёл не так, как приходит ветер в городе, — постепенно, порывами, давая время застегнуть куртку. Он пришёл сразу, стеной, с северо-запада, и принёс с собой снег. Не хлопья — иглы. Сухой, колючий, горизонтальный снег, который бил в лицо, как дробь. Первым же порывом Кессу качнуло так, что она схватилась за Дуэйна, а он — за неё. Ещё секунду назад на западе был виден хребет. Теперь не было видно ничего. Даже костра в тридцати шагах.

— Лагерь! — крикнула Кесса.

Они пошли на свет — вернее, туда, где он должен был быть, — и нашли костёр по запаху дыма раньше, чем увидели. Огонь бился и стелился по земле, пламя рвало в сторону, искры летели в темноту, как трассирующие пули. Вокруг метались тени — Марго пыталась удержать фольгированные одеяла, которые рвало из рук, Тим ловил что-то, уносимое ветром. Виктор сидел у огня, сгорбившись, закрывая его собой.

— Здесь нельзя! — кричала Марго. — Нас сдует!

Она была права. Грива, сухая и удобная днём, теперь была самым открытым местом во всей низине. Ветер шёл по ней, как по столу. Через час здесь намело бы сугроб, а через три — они бы в нём замёрзли.

— Собирайтесь! — крикнула Кесса. — Всё в рюкзаки! Идём вниз, к протоке! Там берег высокий, там затишье!

— В темноте? — крикнул Дуэйн.

— В темноте!

Спуск с гривы занял полчаса, хотя днём они прошли бы его за пять минут. Шли цепочкой, держась за шнур: первой Кесса, за ней Тим, потом Марго, потом Виктор, последним Дуэйн. Фонарик у Кессы был один, маленький, и его луч упирался в стену летящего снега, как в вату, и освещал только эту вату. Под ногами были кочки, корни, скользкий мох. Марго упала дважды, и оба раза вскрикнула, ударившись больной рукой, но поднималась сама. Виктор не падал. Но Кесса слышала — сквозь вой ветра, — как тяжело он дышит, как хрипит на каждом вдохе.

Берег протоки они нашли почти на ощупь. Он был высокий, подмытый, и под ним, там, где вода выела землю, свисали корни огромной поваленной ели — вывороченное корневище размером с небольшой дом. Под ним была яма, сухая, засыпанная хвоей. Ветер пролетал над ней, не опускаясь.

— Сюда! — Кесса посветила внутрь. — Все сюда!

Они забились в яму, как звери. Тесно, впятером, плечом к плечу, накрывшись одеялами. Сверху выло. Корни над головой скрипели и раскачивались, и с них сыпалась земля. Но ветра здесь не было. Здесь было почти тихо.

Кесса пересчитала их — по голосам, по плечам, на ощупь. Пятеро. Все.

— Огонь, — сказал Виктор хрипло. — Нужен огонь. Иначе к утру…

Он не договорил. Все поняли.

Сухие ветки нашлись здесь же, под корнями, — тонкие, мёртвые, пересохшие за годы. Кесса собрала их в горсть. Спички намокли. Зажигалка Дуэйна щёлкала вхолостую — кремень отсырел. Кесса полезла в рюкзак за последним средством.

Фальшфейер. Их было три. Три настоящих, ярких, горящих пять минут сигнальных огня — единственное, что могло бы показать их с воздуха, если бы в воздухе оказался кто-то, кто их ищет. Тратить один на костёр было почти преступлением.

Она сорвала колпачок.

Красный свет вспыхнул так ярко, что все зажмурились. Шипящее пламя осветило корни, яму, лица — белые, мокрые, с ввалившимися глазами. Кесса поднесла его к веткам. Ветки занялись сразу. Она подкладывала ещё и ещё, пока огонь не стал огнём, а не искрой, — и только тогда подняла фальшфейер повыше, чтобы не жечь его зря в яме.

И в этом красном свете, на краю берега, в тридцати ярдах, она увидела волка.

Он стоял на высоком берегу, над ними, чётко видный на фоне летящего снега. Крупный. Серый, с тёмной полосой по хребту. Снег налипал на его шерсть и не таял. Он не двигался. Глаза его в красном свете горели двумя зелёными точками. Он смотрел вниз, на яму, на огонь, на пятерых людей, сбившихся в кучу, — смотрел спокойно, внимательно, без злобы и без страха. Так смотрят на то, что уже давно заметили и ещё не решили, что с этим делать.

Тим увидел его тоже. Кесса почувствовала, как мальчишка замер у неё под рукой.

— Не двигайся, — сказала она очень тихо.

Волк простоял так, может быть, десять секунд. Может быть, минуту. Потом фальшфейер зашипел, брызнул последними искрами и погас. А когда глаза снова привыкли к свету маленького костра, на берегу никого не было. Только снег.

— Он за нами идёт, — прошептал Тим. — С самого начала. Он идёт за нами.

— Он просто живёт здесь, — сказал Виктор. — Мы идём через его дом.

Но Кесса слышала по голосу старика, что он думает то же, что и Тим.

Огонь горел. Одежда начала парить. Никто не спал. Сверху выл ветер, и в этом вое, если прислушаться, можно было различить всё что угодно: голоса, шаги, крики. Кесса прислушиваться не стала.

Дуэйн сидел напротив неё, по ту сторону огня, и смотрел на неё. Кесса смотрела на него. Разговор, прерванный ветром, лежал между ними, как невыстрелившее ружьё. Кесса знала: он не закончен. Ни для него, ни для неё.

Потом Дуэйн отвёл глаза.

— Один раз, — сказал он тихо, так, что услышала только она. — В Бруксе. Одну неделю. Двадцать лет назад.

Кесса ничего не ответила. Она кивнула. Этого было мало, но это была первая правда, которую он сказал за пять дней, и она знала цену таким правдам.

Тим, сидевший рядом с ней, дрожал. Сначала Кесса подумала — от страха. Потом положила руку ему на плечо и почувствовала через куртку, какая она мокрая. Насквозь. Городская куртка, куртка «не по сезону», которую она заметила ещё в первое утро у конторы. Снег набился под неё на спуске, растаял у огня и пропитал всё, что было под ней.

Мальчишку трясло так, что стучали зубы. А ночь только начиналась.