Ложный азимут

Компас — самая честная вещь, какую человек взял с собой в тайгу. Он не устаёт, не боится и не хочет домой. Он просто показывает туда, куда тянет его земля. Беда в том, что земля тянет не всегда на север. Иногда под ногами лежит то, что тянет сильнее, — и тогда честная стрелка честно показывает неправду.

Утром пятого дня Виктор отвёл Кессу к реке.

Он говорил тихо и коротко, как, наверное, говорил когда-то на защите диссертации: чёрный песок, магнетит, базальтовое плато на западе, Серая Ива, низина. Никакой Фокс-Ривер. Никакой хижины. Показал горсть песка на ладони — тяжёлого, с блёстками. Кесса слушала и чувствовала, как внутри неё сходятся два столбика, которые не сходились с первого дня: река, текущая на север, и её собственная память о карте.

— Вы уверены? — спросила она.

Виктор помолчал ровно одну секунду.

— Нет, — сказал он. — Но я почти уверен. И я больше не хочу молчать из-за «почти».

Кесса не успела ответить.

— Камешки, — сказал Дуэйн у них за спиной.

Он стоял в десяти шагах, с рюкзаком уже на плечах, и лицо у него было тёмным.

— Вы серьёзно? — сказал он. — Мы идём четыре дня. Я вывел вас на реку, я нашёл скалу, я нашёл поворот. А теперь мистер Профессор набрал песочка и говорит, что я всё выдумал?

— Никто не говорит, что вы выдумали, — сказал Виктор.

— А что вы говорите?

— Я говорю, что, возможно, это другая река.

— Возможно! — Дуэйн рассмеялся, коротко и зло. — Возможно, завтра выпадет метр снега. Возможно, прилетит вертолёт. Я не хожу по «возможно». Я знаю дорогу.

К этому времени подошли остальные. Марго стояла с папкой под мышкой, Тим — за её плечом. Кесса видела, как мальчишка смотрит на Виктора. Он знал. Старик, значит, сказал ему раньше.

Кесса стояла между ними и понимала, что должна решить прямо сейчас. Если она встанет на сторону Виктора — Дуэйн, может быть, уйдёт один. Он был из тех, кто уходит, когда задето самолюбие. А с ним уйдёт рюкзак, в котором половина общей еды. Если она встанет на сторону Дуэйна — она предаст то, что сама чувствовала с первого дня.

— Вот что, — сказала она. — Сегодня идём дальше. Но по компасу. Кэссиди, вы говорите, что река делает большую петлю на восток, к хижине. Значит, если срезать по прямой через низину, мы выйдем к ней с другой стороны петли. Задайте азимут. Если к вечеру мы не увидим ни петли, ни ваших примет — завтра поворачиваем на запад. Без споров.

Дуэйн смотрел на неё долго. Потом кивнул — резко, как человек, принявший вызов.

— Дайте компас.

Она дала.

Он вывел их с гривы в низину. Сначала это даже было похоже на удачу: земля здесь была ровнее, чем кочкарник, мох — плотнее, и ноги почти не проваливались. Кругом лежали озёра — маленькие, большие, круглые, вытянутые, соединённые протоками, — и в каждом неподвижно отражалось серое небо. Над одним из них, низко, пролетела стая гусей, последняя, запоздавшая, и её крик долго висел в сыром воздухе. Тим проводил её глазами, и Кесса подумала, что мальчишка завидует птицам, которые знают, куда им лететь.

Дуэйн шёл впереди, держа компас на вытянутой руке, и каждые сто шагов останавливался и сверялся. Шёл уверенно. Кесса видела его спину и верила ему — нет, не ему, а стрелке. Стрелка была честной.

Через два часа они вышли к озеру, которое Кесса узнала.

Она не могла бы сказать, почему. Все озёра здесь были похожи, как капли. Но у этого на берегу стояла сухая лиственница с раздвоенной вершиной, похожей на рогатку, и Кесса точно видела её раньше. Сегодня. Час назад.

— Кэссиди, — позвала она.

— Всё правильно, — ответил он, не оборачиваясь. — Держим азимут.

— Тим, — сказала Кесса тише. — Ты помнишь эту лиственницу?

Мальчишка посмотрел. Потом, не говоря ни слова, отошёл к берегу, нагнулся над кустом ивы и выпрямился с веткой в руке.

— Сломана, — сказал он. — Излом белый, но по краю уже серый. Часа полтора-два. — Он поднял на Кессу глаза. — Это мы. Мы здесь уже шли.

Все замолчали. Дуэйн медленно обернулся.

— Ерунда, — сказал он. — Мало ли кто ломал ветки.

— Лоси не носят ботинок тринадцатого размера, — сказала Марго и указала на мох у самой воды. Там, чётко, как на гипсе, отпечаталась подошва с глубоким рифлёным протектором. Такие ботинки в группе были только у одного человека.

Дуэйн смотрел на отпечаток. Потом на компас в своей руке. Потом снова на отпечаток.

— Этого не может быть, — сказал он тихо. — Я держал азимут. Каждые сто шагов.

Виктор подошёл, взял у него компас и молча положил на ладонь. Потом сделал три шага в сторону, к краю озера, где из-под мха выступала чёрная полоска песка. Стрелка на его ладони дрогнула — и медленно, как во сне, повернулась на двадцать градусов. Он вернулся на прежнее место — стрелка вернулась обратно.

— Магнетит, — сказал он. — Здесь весь берег им набит. Стрелка честная. Она показывает на то, что тянет сильнее. А здесь сильнее тянет земля, а не север. Вы не виноваты, Дуэйн. Любой бы так пошёл.

Он сказал это мягко. Кесса видела, что мягкость ударила Дуэйна сильнее любого обвинения.

— Надо выбираться, — сказала Кесса. — Вон туда, на ту гриву, — там сухо, и оттуда будет видно. По солнцу, если оно покажется. По компасу — больше нет.

До гривы было полмили, и между ней и ними лежала протока — широкая, медленная, тёмная, с завалом из топляка посредине. Обходить её значило потерять час, а может и два, и Кесса уже открыла рот, чтобы сказать «обходим», когда Дуэйн шагнул на первое бревно.

— Здесь пройдём, — бросил он через плечо. — По завалу. Я первый.

— Кэссиди, нет!

Но он уже шёл. Кесса понимала, почему. Ему нужно было сделать хоть что-нибудь правильно. Хоть одно. Сейчас, на глазах у всех. Он шёл по брёвнам, раскинув руки, с сорока фунтами на спине, и первые три бревна держали его. Четвёртое было скользким. Пятое повернулось.

Он упал не сразу — сначала долго, мучительно балансировал, и Кесса видела его лицо, белое и детское. Потом бревно ушло из-под него окончательно, и он рухнул в протоку спиной, вместе с рюкзаком.

Рюкзак потянул его вниз, как камень.

Кесса была в воде раньше, чем поняла, что делает. Шнур — она успела намотать конец на руку и бросить моток Тиму — «Держи! Держи, не отпускай!» — и прыгнула. Холод ударил её в грудь, как кулак, выбил воздух, и ребро взорвалось болью так, что потемнело в глазах. Протока была глубже, чем казалось, — по грудь, по шею. Дуэйн барахтался в трёх ярдах, лицо то уходило под воду, то появлялось, рот хватал воздух. Лямки рюкзака держали его, как руки.

Она дотянулась. Схватила за ворот. Нож — свой, из аварийного комплекта, — она достала второй рукой и перерезала одну лямку. Потом вторую. Рюкзак, освобождённый, медленно перевернулся и ушёл по течению, покачиваясь, открытый. Кесса видела, как из него одна за другой выскальзывают и тонут банки.

— Тяните! — крикнула она.

На берегу тянули. Тим — изо всех сил, упёршись ногами в кочку. За ним Марго — одной рукой, намотав шнур на здоровое запястье. И Виктор. Старик тянул так, что лицо у него стало серым, а губы — синими.

Их вытащили.

Дуэйн лежал на мху и кашлял водой. Его трясло — крупно, всем телом, так, что стучали зубы. Кесса тоже тряслась, но стояла на ногах — потому что если бы села, то уже не встала бы.

— Огонь, — сказала она. — Быстро. Всем — хворост. Мисс Дэлримпл, одеяла. Тим, снимай с него всё мокрое. Всё.

Огонь развели за пять минут. Это было самое быстрое, что Кесса видела в жизни. Дуэйна раздели, завернули в два фольгированных одеяла, посадили к огню. Кесса переоделась сама, за кустом, в чужую сухую куртку — Марго молча протянула ей свою. Руки у Кессы не слушались, пальцы не могли расстегнуть молнию, и Марго расстегнула её сама.

Рюкзак нашли через полчаса. Его прибило к завалу ниже по течению. Тим сам дошёл до него по берегу и вытащил багром из ивовой жерди. Из банок, что нёс Дуэйн, в рюкзаке осталась одна. Пакет риса размок и расползся. Сухари, завёрнутые в целлофан, уцелели.

Кесса разложила уцелевшее на брезенте и посчитала. Вслух. Не глядя ни на кого.

— Утром было на шесть дней, — сказала она. — Теперь на четыре. На пятерых. Если сократить пайку — на пять.

Никто ничего не сказал.

Виктор сидел в стороне, привалившись спиной к лиственнице. Он держал руку на груди, не пряча её больше. Кесса увидела, как он вытряхнул из пузырька таблетку и положил под язык, и увидела, что его руки дрожат. Тим сидел рядом с ним и держал его за рукав, как держат маленькие дети.

Дуэйн смотрел в огонь. Его перестало трясти. Лицо у него было пустым, неподвижным, и он ни на кого не поднимал глаз.

— Я знаю дорогу, — сказал он вдруг тихо, ни к кому не обращаясь. И замолчал. И больше ничего не сказал.

Никто ему не ответил. Даже Марго.

Кесса поднялась на гриву одна, пока остальные сидели у огня. Облака над западом разошлись, и в разрыве, низко над горизонтом, показалось солнце — бледное, холодное, уже почти вечернее. Первое солнце за пять дней. Кесса стояла и смотрела на него, и оно показывало ей то, чего не мог показать компас: где запад.

С высоты гривы низина лежала перед ней вся, до самого горизонта. Тысячи озёр. Ни одной хижины. Ни одной полосы. Ни одного дыма. А на западе, далеко, за озёрами, поднимался хребет — тот самый, через который она хотела вести их четыре дня назад. Теперь он был дальше, чем тогда.

Она спустилась к огню.

— Завтра — на запад, — сказала она. — По солнцу и по реке. Без споров.

Никто не возразил.

Потом она посмотрела на Дуэйна. Он поднял глаза — впервые за час.

— А сегодня вечером, — сказала Кесса ровно, — мы с вами поговорим. Вдвоём.