Последнее письмо

Флоренс выбежала во двор с конвертом в руках, и Найджел понял всё ещё до того, как она успела заговорить. По её лицу. По тому, как она держала конверт — обеими руками, как мама держала жёлтую розу.

— Кэт не берёт трубку, — сказала Флоренс, когда он прочёл надпись. — Я звонила четыре раза.

— Я знаю, где она.

Он знал. Семь лет назад, после папиных похорон, Кэтрин исчезла с поминок на два часа, и нашёл её тогда тоже он. Под старым тисом на кладбище при церкви Святой Марии, на скамейке у свежей могилы, с прямой спиной и сухими глазами.

Он пошёл пешком через тёмный городок. Ночь была холодная, первая по-настоящему осенняя, а Кэтрин ушла в одной блузке.

Она сидела на той же скамейке. Обхватив себя руками, с прямой спиной. С сухими глазами.

Найджел молча снял куртку и накинул ей на плечи. Сел рядом.

— Она права, — сказала Кэтрин, не глядя на него. — Фло. Я стала как мама. Только без…

— Ты не стала как мама, — сказал Найджел. — Ты всегда была как мама. С самого начала. Ты держала всё, чтобы нам было легче. Так же, как она. Просто теперь мы знаем, чего это стоило ей. И я не хочу, чтобы тебе это стоило столько же.

Кэтрин долго молчала.

— Я сказала Фло, что отдам вам свою долю. Что буду считать в Лондоне. — Голос её треснул. — Найдж, мне некого считать в Лондоне. У меня квартира сорок метров и работа, где за двенадцать лет меня ни разу не спросили, как я. И каждое воскресенье в девять я звонила маме. Это был самый длинный разговор за всю мою неделю.

Он взял её за руку. Рука была ледяная.

— Фло нашла письмо, — сказал он. — От мамы. Нам троим. Датированное шестнадцатым августа.

Кэтрин наконец повернулась к нему.

— Мы без тебя не открывали, — сказал Найджел. — И не откроем.

Флоренс ждала на кухне. Когда они вошли, она поднялась, и на миг сёстры просто стояли друг напротив друга — с тем, что было сказано час назад, между ними.

— Кэт, я…

— Не надо, — сказала Кэтрин. — Ты была права. Не во всём. Но права.

Флоренс в два шага пересекла кухню и обняла её. Кэтрин сначала не шевелилась, а потом обняла сестру в ответ — крепко, по-настоящему.

Они сели за стол втроём. Кэтрин взяла конверт, посмотрела на брата и сестру — и вместо того, чтобы открыть самой, протянула Найджелу.

— Ты, — сказала она. — На этот раз ты.

Найджел открыл. Два листа, исписанные с обеих сторон. Мамин почерк, твёрдый, ровный. Она писала не торопясь.

«Мои дорогие.

Сегодня воскресенье, семь утра, я сижу на кухне с кофе и наконец пишу то, что должна была сказать вам тридцать лет назад. Если вы это читаете — я снова не успела. Простите меня. Похоже, это история моей жизни: всё важное я откладываю, будто впереди у меня вечность.

До вас у меня был сын. Его зовут Томас. Я родила его в семьдесят четвёртом, мне было девятнадцать. Его отец, Джонни, уехал в Австралию, как только узнал. Мои родители отвезли меня в дом святой Агнессы под Нориджем, и там я подписала бумаги. Мне говорили, что так будет лучше для ребёнка. Я верила. А потом сорок лет не могла себе этого простить.

Ваш папа знал. Я рассказала ему перед свадьбой, под яблоней, и он сказал, что это ничего не меняет. Он был лучшим человеком, какого я знала. Он нашёл Томаса для меня, когда я сама не решалась, а я прочла его письмо только после похорон. Слишком поздно, чтобы сказать спасибо.

Я взяла деньги под дом, чтобы Томасу сделали операцию. Я не жалею. Простите, что это ваше наследство. Но дом — это всего лишь кирпич, а он — ваш брат.

Есть человек, который знает об этом и угрожает мне. Дерек Пирс. Он хочет дом и думает, что мой стыд — его ключ. Не бойтесь его. Прошу вас. Мне больше не стыдно. Стыда больше, чем правды, я не вынесу — и не хочу, чтобы несли вы.

Кэтрин. Солнышко. Ты стала старшей ещё в пять лет, когда родился Найджел, и так и не позволила себе перестать. Ты не обязана держать всё. Ты не обязана быть сильной ради нас. Я звонила тебе каждое воскресенье, чтобы услышать твой голос, а не твои отчёты. Будь счастлива, Кэт. Это единственное, чего я когда-либо от тебя хотела.

Найджел. Когда я написала «Не ждать» рядом с твоими двумя тысячами, я имела в виду не деньги. Я не ждала, что ты станешь кем-то другим. Ты всегда был именно таким, каким я хотела тебя видеть. Добрым. Этого достаточно. Этого всегда было достаточно.

Фло. На Рождество, когда ты уснула на диване, я листала твой телефон — прости, старая женщина, любопытство. Я видела твой закат на Скае. Солнышко, это самое красивое, что я видела в жизни. Покажи его людям. Хватит прятать красоту, чтобы никто не сказал, что её слишком много.

И всем троим. Томас — ваш брат. Он добрый, немного упрямый, как Найджел, и умный, как Кэт, и глаза у него, как у Фло. Не прячьте его. Не делайте того, что делала я. Пожалуйста, будьте семьёй — все четверо. Это всё, что я оставляю вам по-настоящему. Остальное — мелочи.

Сейчас пойду подрежу розы. Вечером позвоню Томасу и скажу ему, что пишу вам. А завтра позвоню вам. Всем троим. И наконец всё расскажу сама.

Я очень вас люблю. Всегда любила. Даже когда молчала — особенно тогда.

Мама».

Найджел дочитал и не смог поднять глаз.

Утро шестнадцатого августа. Кофе. Розы. «А завтра позвоню вам».

Она вышла в сад с секатором — и не вернулась.

Кэтрин плакала — впервые, сколько Найджел себя помнил, не тихо, а громко, с хрипом, как плачут дети. Флоренс обнимала её с одной стороны, Найджел — с другой, и так они сидели, пока за окном не погасли огни соседних домов.

Потом Кэтрин выпрямилась, вытерла лицо рукавом и надела мамино синее пальто.

— Она написала: «Не бойтесь его», — сказала Кэтрин. Голос хрипел, но держался. — Я боялась. Целую неделю. Не Дерека — того, что все узнают. А маме уже не было стыдно. Почему должно быть стыдно мне?

Она достала телефон, нашла номер и включила громкую связь.

Три гудка.

— Кэтрин. — Дерек, сонный, довольный. — Я знал, что вы разумная женщина.

— Мистер Пирс, — сказала Кэтрин. — Ответ — нет. Завтра в девять мы идём в полицию. В двенадцать — в «Кентский вестник». Сами. Первыми. Расскажем всё: о нашей маме, о нашем брате, о доме святой Агнессы. И о вас. Особенно о вас.

В трубке было тихо.

— Вы пожалеете, — наконец сказал Дерек.

— Мама вам на это уже ответила, — сказала Кэтрин. — «Мне больше не стыдно».

Она положила трубку.

На кухне стояла тишина. Потом Флоренс тихо засмеялась — сквозь слёзы, — за ней Найджел, и наконец Кэтрин, в мамином пальто, с пуговицей на одной нитке, смеялась вместе с ними, как не смеялась, наверное, лет двадцать.

— Я пришью эту пуговицу, — сказала она. — Завтра. Прежде чем идти в полицию.