Разоблачение

Инспектор Ранджит слушала их два часа. Кэтрин выложила на стол всё в хронологическом порядке, с цветными закладками: предварительный договор, образцы маминой подписи за двадцать лет, билет на поезд и больничный пропуск за третье августа, записку «НЕ ПОДПИСЫВАТЬ», выписку из реестра компаний, майское письмо Томаса, показания миссис Эббот, записанные миссис Холлис и подписанные дрожащей рукой.

Когда они закончили, инспектор долго смотрела на стопку бумаг.

— Мисс Харлоу, — сказала она наконец, — вы никогда не думали пойти работать к нам?

— Я аудитор, — сказала Кэтрин. — Это почти то же самое. Только без наручников.

Дальше всё происходило быстрее, чем Кэтрин могла себе представить.

Почерковедческая экспертиза подтвердила: подпись на предварительном договоре поддельная. Не слишком умело — кто-то копировал мамину подпись с кредитного договора, но не знал про «Э», и рука у него дрогнула на завитке буквы «Х».

Миссис Эббот, в лучшей своей шляпке, дважды повторила показания под запись. «Мне восемьдесят один год, — сказала она инспектору, — и я ни разу в жизни не лгала полиции. Не собираюсь начинать сейчас».

А потом позвонил Р. Стоунмен из «Эшфорд Хоумз» — сам, без посредников — и попросил о встрече. Кэтрин ждала угроз. Вместо этого увидела седого, испуганного человека, который выложил на стол ещё два предварительных договора. Оба — с пожилыми вдовами с Орчард-лейн. Оба — с неустойками. Оба — подписаны при посредничестве агентства Пирса.

— Я не знал, — повторял Стоунмен. — Клянусь, я думал, он просто умеет договариваться с людьми.

— Он и умел, — сказала Кэтрин. — С теми, кто боялся.

«Эшфорд Хоумз» расторгли все сделки, заключённые при посредничестве Пирса, и выплатили трём семьям компенсацию «за моральный ущерб». Сумма, которую получили Харлоу, равнялась ровно шести месяцам платежей по ипотеке. Кэтрин подозревала, что Стоунмен посчитал это нарочно.

Дерека Пирса арестовали в четверг, в половине одиннадцатого утра, в его офисе на Хай-стрит. Кэтрин этого не видела — она была в Лондоне, на работе. Но Найджел видел. Он как раз покупал хлеб напротив и потом сорок минут рассказывал сёстрам по телефону, как Дерек вышел в наручниках, с пиджаком, наброшенным на руки, и как вся очередь в пекарне молча смотрела на него, и никто — ни один человек — не отвёл глаз.

Обвинения: мошенничество, подделка документов, кража корреспонденции, принуждение. Ассоциация агентов по недвижимости отозвала его лицензию через неделю. Серебристый «Лексус» исчез с Хай-стрит. В следующем месяце на двери его агентства появилась табличка «Сдаётся».

А ещё до ареста «Кентский вестник» напечатал на первой полосе историю, которую рассказали ему трое Харлоу. Кэтрин сама вычитывала текст — трижды, с карандашом — и настояла лишь на одном: на заголовке.

«Маргарет, которая не переставала писать».

Там было всё. Дом святой Агнессы. Сто двенадцать писем, вернувшихся к отправителю. Эдвард, который нашёл сына жены. Почка. Шантаж. И фото — то, больничное, семьдесят четвёртого года, с девятнадцатилетней девушкой, которая не смотрит в камеру, потому что не может оторвать глаз от ребёнка.

Томас дал на это согласие сам. По телефону из больницы он сказал Кэтрин: «Она сорок лет прятала меня, потому что боялась, что скажут люди. Пусть люди наконец скажут. Мне любопытно».

Кэтрин боялась того, что скажут люди. Люди сказали другое.

На следующее утро у калитки на Орчард-лейн лежали цветы. Не букеты из магазина — розы из чужих садов, срезанные своими руками и перевязанные бечёвкой, лентой, кто чем. Жёлтые, белые, красные. К вечеру их было сорок семь.

Старый Роджер повесил в окне паба вырезку со статьёй. Две женщины, которых Кэтрин никогда не видела, остановили её в супермаркете и сказали, что тоже отдали детей в семидесятых. Одна плакала. Другая просто держала Кэтрин за руку у полки с крупами, пока та не поняла, что плачет сама.

Она не знала, что так бывает. Что правда, сказанная вслух, может не уничтожить, а исцелить.

С ипотекой справились так, как Харлоу, оказывается, умели, когда не прятались друг от друга. Компенсации Стоунмена хватило на полгода. Остальное решили делить на троих — нет, на четверых: Томас настоял прямо с больничной койки, и Кэтрин впервые в жизни не стала спорить о цифрах.

— А дом? — спросил Найджел вечером на кухне. — Продаём?

Кэтрин посмотрела на дверной косяк, где карандашом был отмечен их рост.

— Не этой зимой, — сказала она. — Может, и не следующей. Посмотрим.

Флоренс улыбнулась, не поднимая глаз от чашки. Кэтрин сделала вид, что не заметила.

Звонок из Нориджа пришёл через одиннадцать дней после того, как Найджел сдал кровь, в воскресенье. Он как раз менял петли на калитке. Кэтрин видела из окна, как брат ответил, застыл с отвёрткой в руке и медленно сел прямо на мокрую траву.

Она выбежала во двор в мамином пальто. Пуговица, пришитая на прошлой неделе, держалась крепко.

— Найдж?

Он поднял на неё глаза. Лицо мокрое — то ли от дождя, то ли нет.

— Совместимость, — сказал он. — Шесть из шести антигенов. Врач говорит, для единоутробных братьев это почти чудо. Операция в январе, если все обследования пройдут хорошо.

Кэтрин опустилась на траву рядом. Пальто промокло, и ей было всё равно.

— Ты уверен? — спросила она. — Найдж, это не две тысячи на фургон. Это…

— Кэт. — Он улыбнулся сквозь слёзы. — Мама написала: «Не ждать». Я больше не буду ждать.

Она обняла брата прямо на мокрой траве, под дождём. Флоренс выбежала с зонтом, а потом просто бросила его на гравий и села рядом.

В тот вечер, в восемь, Кэтрин набрала Норидж. Томас ответил после первого гудка.

— Воскресенье, — сказал он вместо приветствия. Голос был слабый, но в нём слышалась улыбка. — Восемь часов. Кто-то в этой семье помнит.

— Я помню, — сказала Кэтрин. — Как ты, Томас?

— Лучше. Мне только что сказали, что у меня есть брат, который отдаёт мне почку. И две сестры, которые, похоже, не собираются меня отпускать.

— Не собираются, — сказала Кэтрин.

В девять она по привычке взглянула на часы. И впервые за семь недель не почувствовала пустоты. Она сидела на кухне с братом и сестрой, и ей некому было звонить, потому что все, кому она хотела позвонить, были рядом.

Или в двухстах пятидесяти километрах отсюда, в больнице «Сент-Люк». Ждали января.