Вес мелочей

Следующим июлем розы под кухонным окном цвели так, будто хотели кому-то что-то доказать.

Флоренс приехала первой, как и год назад, — только на этот раз не с чемоданом, а с тремя коробками фотографий и большой рамой, завёрнутой в пузырчатую плёнку. Калитка открылась без скрипа: Найджел всё-таки доделал петли. На крючке в прихожей висело синее пальто — Кэтрин оставила его здесь на зиму, «чтобы дом не забыл, чей он».

Дом не забыл.

Кэтрин приехала из Лондона в пятницу, с маленькой сумкой и загаром, какого Флоренс у неё никогда не видела. В марте она уволилась из фирмы, где двенадцать лет никто не спрашивал, как она, и теперь работала у миссис Холлис в Эшфорде — вела финансовые дела пожилых клиентов, «тех, кого могли бы обмануть такие, как Пирс». Зарабатывала вдвое меньше. Улыбалась вдвое чаще.

Суд над Дереком Пирсом закончился в апреле: два с половиной года заключения. Когда судья оглашал приговор, Дерек обернулся на Кэтрин. Она, по её словам, не отвела глаз.

Найджел приехал в субботу утром, с Томасом и Лили.

Флоренс видела из окна, как из тёмно-зелёного фургона с надписью «Харлоу. Столярные работы» вышел брат, а за ним, медленно, держась за дверцу, — другой брат.

Томас набрал вес. Кожа была уже не жёлтая, а обычная, чуть загорелая после майского отпуска в Норфолке. Он держал голову чуть набок, как мама, и смотрел на дом так долго, что Лили взяла его за руку.

— Я здесь никогда не был, — сказал он, когда Флоренс вышла на крыльцо. — Представляешь? Пятьдесят три года. А она жила вот здесь.

— Заходи, — сказала Флоренс. — Она хотела бы, чтобы ты зашёл.

Операция была шестнадцатого января. Найджел настоял на этой дате — «чтобы шестнадцатое значило что-то другое». Две недели братья пролежали в соседних палатах, и Лили одинаково ругала обоих, когда те пытались встать раньше, чем разрешал врач.

Найджел показывал свой шрам всем, кто проявлял хоть малейший интерес. И даже тем, кто не проявлял.

Днём они ходили на кладбище. Все пятеро. Мама лежала рядом с папой под старым тисом, и на её могиле кто-то из местных — они так и не узнали кто — посадил куст жёлтых роз. Мамин сорт.

Томас долго стоял над могилой. Потом присел и коснулся камня пальцами.

— Я читал твоё последнее письмо к ним, — тихо сказал он. Не им — ей. — Ты писала, что у меня глаза, как у Фло. Это не так. У Фло твои глаза. А у меня — твоё упрямство. Ты ведь знала.

Лили положила на камень маленькую фотографию — ту, больничную, семьдесят четвёртого года. Только в новой рамке.

— Чтобы она видела, что он теперь здесь, — объяснила Лили. — С нами.

Вечером они ужинали в саду, за длинным столом, который Найджел смастерил из досок старого папиного сарая. Кэтрин отказывалась от помидоров в салате, и Томас молча перекладывал их себе. Флоренс смотрела на них и думала, что мама мечтала именно об этом. Не о доме, не о деньгах.

Об этом столе.

— У меня новость, — сказала она, когда стемнело и Найджел зажёг свечи в старых банках из-под варенья. — Галерея в Эдинбурге берёт мою выставку. На осень.

Кэтрин отложила вилку.

— Фло…

— Называется «Вес мелочей». — Флоренс чувствовала, как горят щёки. — Фотографии маминых вещей. Чашка с кофейным кольцом. Пальто с пуговицей. Блокнот со списком дел. Письма, перевязанные лентой. И… — Она взглянула на Томаса. — Закат на Скае. В центре. Самый большой.

Никто ничего не сказал. Потом Найджел встал, обошёл стол и молча обнял сестру сзади, прижавшись подбородком к её макушке, как делал, когда ей было шесть.

Большая рама в пузырчатой плёнке была не для выставки. На следующее утро Флоренс повесила её на кухне, напротив косяка с отметками роста. Тот самый закат на Скае — напечатанный, в простой дубовой раме, которую сделал Найджел.

«Хватит прятать красоту», — написала мама.

Потом Кэтрин торжественно принесла из гостиной карандаш и поставила Томаса спиной к косяку.

— Мама так делала с каждым из нас, — объяснила она. — Все годы. Ты пропустил пятьдесят три. Будем наверстывать.

Она провела чёрточку над его макушкой и написала ровным почерком, очень похожим на мамин: «Том, 53 г.».

Томас долго смотрел на эту надпись. Потом отвернулся к окну, и Лили мягко положила руку ему на плечо.

В воскресенье, когда остальные ушли в «Королевский дуб» на прощальный пирог, Флоренс осталась в доме одна — попрощаться до следующего лета.

Она поднялась в свою бывшую комнату, мамину швейную. Села за машинку «Зингер». Выдвинула маленький боковой ящичек — тот, где мама держала нитки и напёрстки.

Под катушками лежал сложенный лист.

Флоренс развернула его, думая, что это выкройка. Но это было письмо. Неоконченное. Мамин почерк — тот самый, круглый, девичий, что и на обороте фото семьдесят четвёртого года. Значит, писала давно. Очень давно. Бумага пожелтела, а чернила выцвели до цвета слабого чая.

«Моя дорогая Энн.

Прошло пять лет, а я всё не могу поверить, что ты не ответила. Я знаю, что мама и папа тебе запретили. Знаю, что ты была совсем ребёнком, когда всё случилось. Но ты — единственная, кто видел меня в тот день в доме святой Агнессы. Единственная, кто знает, что там было на самом деле. И что они сделали со вторым…»

Письмо обрывалось на полуслове. Будто маму кто-то позвал. Будто она потом так и не решилась закончить.

Флоренс сидела неподвижно, держа лист.

Энн.

У мамы не было сестры. Мама всегда говорила: «Я у родителей одна». Бабушка и дедушка Эллисы умерли, когда Флоренс была ещё маленькой, и никто никогда — ни единого раза — не упоминал ни о какой Энн.

«Ты — единственная, кто видел меня в тот день».

«Что они сделали со вторым…»

Со вторым чем? Со вторым — кем?

Внизу хлопнула входная дверь. Голоса, смех — Найджел что-то рассказывал, Лили смеялась, Кэтрин говорила, что пирог был суховат, но она съела два куска из уважения к Роджеру. Томас крикнул снизу:

— Фло! Мы принесли тебе пирог!

Флоренс сложила письмо. Посмотрела на него ещё мгновение.

А потом спустилась вниз — к брату, к брату, к сестре и к племяннице, которые ждали её на кухне под закатом на Скае, — и положила пожелтевший лист на стол, посередине, между чашками, чтобы все видели.

На этот раз никто в этой семье ничего прятать не будет.

— Кто-нибудь из вас, — спросила она, — когда-нибудь слышал об Энн Эллис?