Раскол

Они вернулись из Нориджа на следующий день вечером, вымотанные, с полным фургоном новых слов — брат, племянница, донор, — и застали Кэтрин на кухне за столом, где ровными стопками лежали все документы, найденные за неделю.

Флоренс сразу поняла: сестра готовилась. С аргументами, разложенными по пунктам.

— Садитесь, — сказала Кэтрин. — Пожалуйста.

Она показала майское письмо. Флоренс читала, и в ней нарастала ярость — горячая, чистая, какой она не испытывала никогда в жизни. Дерек украл у мамы три месяца с сыном.

— Надо идти в полицию, — сказал Найджел. — Сегодня же.

— Я вчера с ним говорила, — сказала Кэтрин. — Он предложил сделку.

И рассказала. Ровно, по пунктам. Он рвёт договор. Они продают дом по рыночной цене через его агентство. Он молчит о Томасе. Они молчат о нём.

Когда она закончила, на кухне стало так тихо, что было слышно, как капает кран, который папа так и не починил.

— Ты же несерьёзно, — сказала Флоренс.

— Вполне серьёзно. — Кэтрин сложила руки на столе. — Подумай, Фло. Суд — это год, а то и два. Адвокаты. Экспертизы. У нас нет на это денег — я отдала банку последнее. А он тем временем пойдёт в газеты. Имя Томаса. Мамино. Дом святой Агнессы. Ты хочешь, чтобы Лили читала о своей бабушке в «Кентском вестнике»? Чтобы ученики Томаса…

— Я хочу, чтобы он за это заплатил!

— Я тоже хочу! — Кэтрин впервые повысила голос. — Думаешь, мне не хочется? Но я должна думать не о том, чего хочу, а о том, что будет с людьми, которых это заденет!

— Ты всегда так говоришь, — Флоренс вскочила так резко, что стул упал. — «Я должна думать». «Кто-то должен быть ответственным». Ты просто не умеешь иначе. Тебе страшно, что что-то выйдет из-под контроля, и ты готова отдать что угодно, лишь бы было тихо!

— Фло, — тихо сказал Найджел.

— Нет, пусть скажет. — Кэтрин тоже поднялась. — Давай, Фло. Скажи всё, что думаешь. У тебя ведь было четыре года, чтобы подготовиться.

— Мама сорок лет жила в тишине! — Флоренс чувствовала, как дрожит голос, и ей было всё равно. — Сорок лет прятала его, потому что боялась, что скажут люди. Что скажем мы. И ты хочешь, чтобы мы сделали то же самое? Снова? Чтобы Томас снова стал тайной, о которой нельзя говорить, потому что это неудобно?

— Сам Томас не хочет огласки! — Кэтрин потянулась к сумке. — Вот. Вот что он писал маме.

Она бросила на стол маленькую голубую открытку.

Флоренс взяла её. Прочла. «Пожалуйста, перестаньте мне писать. Вы сделали свой выбор давно. — Т. Б.». Норидж, апрель две тысячи шестнадцатого.

Она подняла глаза на сестру.

— Откуда это у тебя?

Кэтрин замолчала. Флоренс видела, как до неё доходит: она только что сама себя выдала.

— Откуда, Кэт?

— С чердака. — Кэтрин говорила тише. — Выпала из чемодана. В первый же день.

— В первый день. — Флоренс повторила это так, будто слова были на чужом языке. — Четыре дня назад. Четыре дня мы ломали голову, кто такой Томас Бэнкс, а у тебя это лежало в кармане.

— Я хотела…

— Чего ты хотела? Защитить нас? От чего? От правды о нашей собственной матери?

— Я не знала, что с этим делать!

— Ты никогда не знаешь, что делать с тем, что не помещается в твои колонки! — Флоренс почувствовала, что кричит, и не могла остановиться. — Ты просто прячешь это. Как мама. Ты даже не видишь, что стала точно такой же, как она, — только без её любви!

Кэтрин побледнела так, будто её ударили.

Найджел встал между ними.

— Хватит. Обе. Пожалуйста.

— Ты с ней согласен? — Кэтрин повернулась к брату. Голос у неё дрожал. — Ты тоже думаешь, что я…

— Я думаю, что ты неправа, Кэт, — тихо сказал Найджел. — Не во всём. Но в этом — да. Мы не можем снова спрятать Томаса. Вчера я сдал анализы. На совместимость. Если подойду, я отдам ему почку. Я не собираюсь врать людям, зачем ложусь на операцию. Он мой брат. Я этого не стыжусь.

Кэтрин смотрела на него так, будто видела впервые.

— Ты… что?

— Он умирает, Кэт. Очередь на почку — два-три года. У него нет двух-трёх лет.

Кэтрин открыла рот. Закрыла. Флоренс видела, как в глазах сестры что-то ломается — вся её таблица, вся её система рисков и последствий, в которой не было строки для брата, отдающего почку незнакомому человеку.

— Хорошо, — очень тихо сказала Кэтрин. — Делайте что хотите. Оба. Судитесь, идите в газеты, в полицию. Я отдам вам свою долю дома, если захотите. Я ведь умею только считать, да? Вот и буду считать. В Лондоне.

Она взяла сумку. Синее мамино пальто осталось висеть на спинке стула.

— Кэт, — сказал Найджел.

Дверь за ней закрылась. Не хлопнула — Кэтрин никогда не хлопала дверями. Просто тихо щёлкнула, и от этого было ещё хуже.

Ярость ушла, и на её месте осталось что-то холодное и тошнотворное. Флоренс только что сказала самые жестокие слова в своей жизни — человеку, который носил её на руках по этому чердаку, когда ей было три.

— Я пойду за ней, — сказал Найджел.

— Нет. Оставь. Она вернётся. — Флоренс не была уверена, что это правда.

Найджел вышел во двор — она видела в окно, как он сел на скамейку среди маминых роз и спрятал лицо в ладонях.

Флоренс ушла в папин кабинет и села на пол у картотеки, как сидели они втроём несколько дней назад. Выдвинула третий ящик, теперь пустой.

И тогда она заметила.

Ящик был мельче, чем должен был быть. Флоренс измерила его ладонью снаружи, потом изнутри — разница в несколько сантиметров. Тот, кто не искал, никогда бы не заметил.

Она вспомнила подоконник. Петли, спрятанные так тщательно, что заметить их мог только столяр. Папа любил тайники. Для человека, которого берёг.

Флоренс нажала на дно ящика в дальнем углу. Оно чуть подалось. Она поддела его ногтем — и тонкая деревянная пластина вышла наружу, открыв неглубокую нишу.

Там лежал один конверт. Не пожелтевший — новый, белый, из тех, что продаются на почте пачками по десять.

На нём маминым почерком — твёрдым, с наклоном вправо, почерком, который не дрожал, — было написано:

«Кэтрин, Найджелу, Флоренс. Если я не успею сказать сама».

Дата в углу: «16 августа».

День, когда мама умерла.