Миссис Пеннингтон

Замок поменяли в пятницу. Мастера нашла Беа, в Холте, в двадцати минутах езды: немолодой молчаливый человек с ящиком инструментов, который посмотрел на старую латунную накладку, покачал головой и сказал: «Такой открывается шпилькой, мадам. И, полагаю, открывался». Новый ключ он выдал в трёх экземплярах. Один Беа повесила себе на отдельное кольцо, к ключу от несуществующего гаража. Второй Колетт повесила на свою связку, среди лиссабонских. Третий положили отцу на тумбочку, рядом с камертоном. Хью взял его левой рукой, повертел и сказал: «Хорошо». Это было одно из его правильных слов.

К Айрис Пеннингтон пошли вдвоём, в субботу утром. Колетт настояла, что говорить будет она.

— Ты с ней разговариваешь как налоговая, — сказала она.

— Я никогда в жизни не работала в налоговой.

— Вот именно. Ты даже не знаешь, как это звучит со стороны.

Айрис открыла им раньше, чем они позвонили: видимо, стояла у окна, между гераней. Ей было восемьдесят, она была маленькая, сухая, с голубыми волосами, уложенными так, будто её каждую неделю возили в город к парикмахеру, и так оно и было. Она усадила их в гостиной, где всё было розовое и в оборках, и стояло столько фарфоровых собачек, что Колетт сбилась со счёта на двадцатой, и принесла чай на подносе, и печенье, имбирное, в синей пачке.

— Он и мне такое носит, — сказала она, увидев, как Колетт смотрит на пачку. — Говорит, Хью любит. Хью, между прочим, его терпеть не может. Хью любит овсяное. Всегда любил.

Колетт медленно поставила чашку на блюдце.

Говорила Колетт. Беа сидела рядом с тетрадью на коленях и молчала, и это оказалось труднее, чем она думала. Колетт говорила легко, как будто пришла поболтать: про отца, про Аду, про то, как Хью назвал невропатолога кровельщиком. Про то, как Айрис тогда, в первое утро, сказала по телефону что-то про бумаги, а Колетт, дура, не расслышала, а теперь вот мучается. Айрис слушала, кивала, подкладывала печенье. А потом вдруг встала, ушла в спальню и вернулась с большим коричневым конвертом.

— Я никому не показывала, — сказала она. — Мне было стыдно. Он ведь такой приятный. Он мне лампочки менял. Я думала, это я старая дура, что сомневаюсь.

В конверте был договор. Почти такой же, как у Хью, почти слово в слово. Дом номер два по Чапел-лейн. Покупатель — «Холлоуэй Эстейтс Лимитед». Цена — восемьдесят тысяч. Право пожизненного проживания. Подпись Айрис, дрожащая. Подпись Виктора, с длинным хвостом.

— Он сказал, так будет надёжнее, — говорила Айрис. — Что у меня никого нет, племянник в Австралии, а если я попаду в больницу, дом отберёт муниципалитет за долги по уходу. А так дом будет «в хороших руках», и я смогу в нём жить, и мне ещё денег дадут. Он сказал, это он из доброты. Из уважения к моему покойному мужу. Он всегда говорит про уважение к покойным.

Беа записывала. Колетт взяла Айрис за руку, маленькую, лёгкую, как птичья лапка.

— А вы знаете ещё кого-нибудь? — спросила Колетт. — Кому он так помогал?

Айрис знала. Айрис, как оказалось, знала в Сэнд-Хитоне всё и про всех, просто никто её раньше не спрашивал. Мистер Кибл с Бич-роуд, вдовец, продал Виктору дом позапрошлой весной, а осенью его увезли в пансионат в Кромере, «потому что стал забываться», и дом теперь сдают летом отдыхающим по двести фунтов за ночь. У мистера Кибла есть племянница в Норидже, она писала куда-то жалобу, но ей никто не ответил. Миссис Трэверс с Черч-хилл отказала Виктору, и он потом полгода, говорят, приходил к ней каждую неделю, с цветами.

К обеду у Беа было исписано шесть страниц.

Племянница мистера Кибла, Дина, оказалась женщиной резкой и уставшей, которая, услышав по телефону фамилию Холлоуэй, сначала долго молчала, а потом сказала: «Я два года жду, что кто-нибудь мне позвонит». Она приехала в тот же вечер, с папкой. Колетт поила её чаем и слушала. Беа раскладывала на кухонном столе документы Дины рядом с договором Айрис и копией договора Хью, в три колонки, по линейке. Три договора. Одна схема. Одна подпись.

— Как ты это делаешь? — спросила Беа потом, когда Дина уехала.

— Что?

— Люди тебе всё рассказывают.

Колетт пожала плечами.

— Я слушаю, — сказала она. — Ты тоже слушаешь. Но у тебя при этом лицо, как будто ты проверяешь, сходится ли.

— А у тебя?

— А у меня лицо, как будто мне интересно. Мне правда интересно.

Беа подумала и записала в тетради, на полях, мелко: «Лицо». Колетт увидела и засмеялась.

В понедельник пришла Ада. Сёстры рассказали ей всё, при отце: решили, что за его спиной больше ничего делать нельзя. Ада выслушала молча. Потом села напротив Хью и положила перед ним чистый лист и карандаш.

— Мистер Эшкрофт, — сказала она. — Мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы можете отвечать «да» или «нет». Можете писать. Можете молчать. Молчание я тоже запишу, но как молчание, а не как ответ.

Хью смотрел на неё. Кивнул.

— Мистер Холлоуэй торопил вас с договором?

Хью кивнул.

— Вы хотели продавать дом?

Хью долго смотрел на неё. Потом покачал головой. Медленно, из стороны в сторону, как маятник.

— Что он вам говорил? Когда торопил. Можете написать?

Хью взял карандаш. Писал долго, ещё дольше, чем в тот раз, когда вывел «Пр…». Колетт стояла у рояля и держалась за его крышку. Беа сидела на подоконнике, сжав руки на коленях.

На листе было написано, криво, большими буквами: «ДОЧЕРИ НЕ ПРИЕДУТ». И ниже, мельче, почти неразборчиво: «ОН СКАЗАЛ».

Беа отвернулась к окну. Колетт так сильно сжала край рояльной крышки, что потом на пальцах остались красные полосы.

Ада аккуратно подписала лист, поставила дату и время и положила в свою папку.

— Я напишу заключение, — сказала она. — Официальное. О том, в каком состоянии ваш отец, что он понимает и чего не понимает, и о том, как он реагирует на этого человека. Я видела это своими глазами.

В ту ночь, во втором часу, обе сестры проснулись от одного и того же звука. Внизу, у входной двери, кто-то вставлял ключ в замок. Скрежет металла о металл. Пауза. Снова скрежет, настойчивый, раздражённый. Ключ не входил.

Они столкнулись на лестнице, на третьей ступеньке сверху, обе в ночных рубашках, босиком. На этот раз ни одна не отступила к стене. Они стояли рядом, плечом к плечу, и слушали. Скрежет. Тишина. Шаги по мокрому гравию, торопливые, удаляющиеся. Где-то на Чапел-лейн хлопнула дверца машины.

Колетт нащупала в темноте руку сестры. Беа не убрала руку. Так они стояли, пока не затих мотор.