Звонок из Сэнд-Хитона

В тот вторник в Лиссабоне шёл дождь, мелкий и упрямый. Такой дождь не столько падает, сколько висит в воздухе над черепичными крышами Алфамы. Колетт Эшкрофт проснулась в половине седьмого без всякой причины и лежала, слушая, как вода бормочет в водосточной трубе за окном. Ей было тридцать девять лет. Она жила одна в квартире на третьем этаже, где пол скрипел в трёх местах. Она знала эти места так же хорошо, как когда-то знала ступеньки в доме своего детства: какую пропустить, чтобы не разбудить мать.

Телефон зазвонил в шесть сорок. Номер был английский и незнакомый. Колетт смотрела на экран дольше, чем нужно. Потом она будет вспоминать это как единственные секунды того дня, когда ещё можно было ничего не знать.

— Колетт? — Женский голос, старый, с одышкой. — Это Айрис. Айрис Пеннингтон, с Чапел-лейн. Прости, что так рано, дорогая. Прости.

Колетт села в кровати. Одеяло сползло, в комнате было холодно: в Лиссабоне не топят, пока не станет совсем невыносимо.

— Что с папой?

Позже она не раз удивлялась, что спросила сразу. Будто одиннадцать лет держала этот вопрос наготове, как держат зонт у двери в стране, где дождь всегда возможен.

Айрис рассказала всё по порядку, как рассказывают старые женщины, которые боятся что-нибудь упустить. Вчера вечером у Хью горел свет на кухне. В девять горел, в десять горел, а шторы он всегда задёргивает в половине девятого, всю жизнь, хоть часы по нему сверяй. Айрис постучала, никто не открыл. У неё был запасной ключ: Хью сам ей дал, когда в прошлом году упал в саду. Он сидел на полу у плиты, привалившись к шкафчику, и смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать и никак не мог вспомнить, как это делается. Инсульт, сказали врачи. Его увезли в Норидж. Он жив. Больше пока ничего не известно.

— Спасибо, — сказала Колетт. — Спасибо вам, Айрис.

— Я же не могла не позвонить, — сказала Айрис, как будто кто-то её в этом обвинял.

Колетт помолчала. Потом спросила, и имя вышло наружу легче, чем она ожидала:

— А Беа? Беатрис знает?

— Я ей первой позвонила, дорогая. Ещё ночью. Она уже едет из Лидса.

Ну конечно, подумала Колетт. Конечно, первой. Конечно, уже едет. Она не почувствовала ни обиды, ни облегчения. Только знакомое тупое давление под рёбрами, будто кто-то положил туда ладонь.

— И ещё, — сказала Айрис и понизила голос, хотя слушать её было некому. — Он последнее время подписывал какие-то бумаги. Этот Холлоуэй к нему ходил, сын старого Реджа. Но это потом, дорогая. Это всё потом.

Колетт не спросила, что это значит. Она уже вставала, уже искала взглядом чемодан на шкафу, уже прикидывала, сколько стоит билет, купленный в день вылета, и сколько у неё на карточке, и кому из заказчиков написать, что перевод задержится.

Дорога заняла одиннадцать часов. Утренний рейс до Лондона, аэропорт Станстед, где все эскалаторы, казалось, ехали не туда. Потом поезд, пересадка в Кембридже на продуваемой платформе, ещё один поезд, медленный, останавливавшийся у каждой деревни с таким видом, будто ему неловко. Колетт смотрела в окно на плоские норфолкские поля, серые под серым небом, и вспоминала, что в детстве ненавидела этот пейзаж: в нём негде было спрятаться. Всё видно до самого горизонта, и горизонт тоже видит тебя.

В сумке у неё лежал ключ от дома на Чапел-лейн. Она не снимала его со связки одиннадцать лет. Ни разу об этом не задумывалась и вдруг, где-то под Тетфордом, задумалась.

А Беатрис Эшкрофт в это время сидела в коридоре инсультного отделения, где провела весь день, на пластиковом стуле цвета слабого чая. Из Лидса она выехала в начале второго ночи, через час после звонка Айрис. Шестнадцатилетнему Фину оставила записку на кухонном столе, хотя он ночевал у отца и прочёл бы её только в пятницу. На заправке под Питерборо она выпила кофе, который ничем не пах, и составила список на бумажной салфетке: пижама, зарядка, папины документы, позвонить в бухгалтерию, позвонить в школу Фина. Салфетка лежала у неё в кармане, и она иногда трогала её пальцами, как чётки.

Она знала, что Колетт приедет. Айрис сказала, что позвонит ей утром, «когда будет прилично». Беа подумала, что звонить в шесть утра по такому поводу вполне прилично, но спорить не стала. Всю дорогу она собиралась решить, что скажет сестре, и так ничего и не решила. Ей казалось, что для этого нужна какая-то фраза, одна-единственная, подходящая на все одиннадцать лет сразу. Такой фразы не существовало, и она это понимала. Беа была бухгалтером и понимала, когда цифры не сходятся.

Отец спал. К нему пускали по одному, ненадолго. Утром Беа посидела у него двадцать минут. Он открыл глаза, узнал её — она увидела, как он её узнал, — и правая сторона его лица осталась неподвижной, а левая попыталась улыбнуться за обе. Он сказал что-то, похожее на «ты», или на «тут», или просто на выдох. Беа взяла его за левую руку, тёплую и сухую, и держала, пока медсестра не попросила её выйти.

Теперь она ждала. Сидела, сложив пальто на коленях аккуратным прямоугольником, и не замечала, что сидит в точности как сидела их мать в очередях к врачам последней осенью своей жизни. Спина прямая, колени вместе, руки поверх пальто, будто пальто может убежать.

Колетт вошла в отделение в начале восьмого вечера. У её чемодана отломалось колесо ещё в Кембридже, и она несла его в руке, как очень тяжёлую собаку. Коридор был длинный и слишком светлый, тот особенный больничный свет, при котором у всех лица цвета бумаги. Беа увидела её первой и встала.

Они стояли в двадцати шагах друг от друга. У Беа в волосах была седина, которую она не красила: она не видела смысла тратить на это время. Колетт коротко остриглась, и Беа это показалось вызовом, хотя стриглась Колетт, разумеется, не для неё. Колетт подумала, что сестра похудела, и что это пальто она помнит, и что оно было уже старым тогда.

Каждая из них потом по-разному вспоминала, кто сделал первый шаг. Обе были уверены, что другая.

— Автомат с кофе не работает, — сказала Беа, когда между ними осталось шага три. — Берёт монеты и ничего не даёт.

Колетт посмотрела на автомат у стены, большой, светящийся, с фотографиями капучино, которых никогда не существовало.

— Сколько ты в него бросила?

— Два фунта.

— Значит, он тебе должен.

Беа почти улыбнулась. Колетт это заметила и сделала вид, что не заметила. Беа заметила, что Колетт заметила. Так они и стояли под гудящими лампами.

— Он спит, — сказала Беа. — Пускают по одному. Иди ты.

Она помолчала и добавила, глядя куда-то в сторону автомата:

— Ты дольше его не видела.

Это была правда. Это была и забота, и упрёк сразу, и Беа сама не знала, чего в этих словах было больше. Колетт тоже не знала. Она поставила чемодан у стены, рядом с пальто сестры, и пошла к двери палаты. Беа смотрела ей вслед и считала шаги. Двадцать один. Одиннадцать лет, подумала она, помещаются в коридоре длиной в двадцать один шаг. Она снова села, положила ладонь на салфетку в кармане и вычеркнула про себя первый пункт из списка, которого на салфетке не было.