Глава 2. Капитан Дарнвейл

Капитан Ройс Дарнвейл не любил суеверий. Он любил карты, попутный ветер, честные сделки в порту и то, чтобы его люди возвращались домой живыми — по возможности все и по возможности с деньгами. В суеверия он не верил уже двадцать лет, с той самой ночи под Скалистым Проливом, когда потерял первый корабль, первую команду и способность спать без кошмаров одновременно.

Именно поэтому светящаяся вода прошлой ночью не давала ему покоя целый день сильнее, чем любое суеверие вообще могло бы.

Он сидел в своей каюте, разложив на столе карту побережья трёх королевств, и на самом деле не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё, в ту ночь двадцать лет назад, когда его первый корабль, "Смелую Чайку", догнал шторм, который вёл себя не как шторм. Шторм, который поворачивал вместе с ними, каким бы курсом они ни шли. Шторм, который, как показалось юному тогда ещё Дарнвейлу — простому второму помощнику, ещё даже не отпустившему бороду, — что-то искал.

Он помнил, как капитан "Чайки", старик по имени Орвен Сель, кричал в рупор что-то морю — не команде, морю, — а потом просто замолчал и стоял на мостике неподвижно, пока волна высотой с дом не смыла его за борт вместе с половиной палубы. Дарнвейл выжил только потому, что в последний момент вцепился в обломок мачты и провёл в воде почти сутки, прежде чем его подобрал рыбацкий баркас. С тех пор он ни разу не рассказывал эту историю целиком — ни жене, которой давно не было в живых, ни команде, ни себе самому, если уж на то пошло. Он предпочитал думать о ней как о шторме. Просто о плохом шторме. Так было проще жить.

Но старик Орвен перед тем, как замолчать, успел выкрикнуть два слова, которые Дарнвейл помнил дословно спустя двадцать лет, хотя не понимал их смысла ни тогда, ни сейчас: "Она услышала".

В дверь постучала боцман Гретта — женщина, чьи руки были толще, чем у половины его матросов, а терпение тоньше, чем у другой половины. Она служила с ним уже двенадцать лет, с самого основания "Серой Течения", и была единственным человеком на борту, кому он в своё время рассказал хотя бы часть правды про "Смелую Чайку" — ровно настолько, чтобы объяснить, почему на его корабле действует нерушимое правило не петь после заката.

— Капитан. Девчонка ждёт снаружи, как вы велели.

— Пусть ждёт ещё немного, — сказал Дарнвейл. — Что говорят люди?

— Половина хочет высадить её на первом же берегу. Другая половина боится, что если её высадить, она обидится и утопит корабль на прощание. Хассо вообще заперся в трюме и бормочет что-то себе под нос — я решила пока его не трогать.

— А ты что думаешь?

Гретта помолчала — не потому, что не знала ответа, а потому что обдумывала, насколько честной хочет быть с капитаном.

— Я думаю, что вы уже приняли решение, капитан. Судя по тому, что до сих пор её не высадили посреди океана вплавь.

Дарнвейл невольно фыркнул — почти смех, первый за день.

— Я думаю, — сказал он медленно, поднимаясь из-за стола и подходя к маленькому иллюминатору, за которым виднелась всё та же бесконечная, обманчиво спокойная вода, — что если бы она была просто девчонкой с красивым голосом, вода бы не светилась. Я думаю, что это уже случилось, Гретта, что бы это ни было, и я предпочту держать её при себе и присматривать, чем вышвырнуть за борт и обнаружить, что мы теперь два дня как враги того, что там, внизу.

— Смело для человека, который двадцать лет не желает даже слова "поющие" слышать на своём корабле.

Капитан промолчал. Гретта была права, и оба они это знали. Двадцать лет он избегал темы так старательно, что вычеркнул её из корабельного словаря — ни один матрос на "Серой Течении" не смел даже в шутку напевать после заката, и вот теперь оказалось, что достаточно было взять на борт одну сироту из приюта Careth, чтобы старое правило рухнуло в первую же ночь. Он вспомнил, как нанимал её три дня назад в порту — тощую, упрямую девчонку, которая смотрела ему прямо в глаза, отвечая на вопросы, и ни разу не отвела взгляда, даже когда он нарочно спросил что-то неприятное, чтобы проверить характер. Тогда ему это понравилось. Сейчас он не был уверен, стоило ли ему тогда быть настороже.

— Зови её, — сказал он наконец.

Мира вошла в каюту так, как обычно входят люди, ожидающие приговора: расправив плечи чуть сильнее, чем требовалось, будто это могло скрыть, что колени у неё дрожат. Дарнвейл невольно оценил это — не жест страха, жест человека, который решил не показывать страх, даже если он есть. Это ему в ней понравилось, хотя он тщательно скрыл, что вообще заметил.

— Садись, — сказал он, указывая на стул напротив. Она села, сложив руки на коленях с преувеличенной аккуратностью, будто на приёме у судьи.

— Вы меня высадите на берег? — спросила она прямо, без предисловий, и это ему тоже понравилось.

— Ещё не решил. — Он побарабанил пальцами по краю стола. — Расскажи мне про эту песенку. Откуда она у тебя?

— Не знаю. Помню её сколько себя помню. В приюте говорили, что моя мать напевала её мне, когда я была совсем маленькой, но моей матери никто толком не помнит — она оставила меня у ворот и ушла. — Мира пожала плечами, будто это была скучная, давно пережёванная история, хотя выражение её глаз говорило другое. — Почему это важно?

Дарнвейл долго молчал, взвешивая, сколько ей можно сказать. Он решил — немного. Ровно столько, чтобы она понимала, что происходит нечто серьёзное, и не больше, потому что чем меньше она знает сейчас, тем меньше сможет разболтать, если Инквизиция когда-нибудь до неё доберётся. А что до Инквизиции доберётся рано или поздно, он почему-то не сомневался — с той секунды, как увидел светящуюся воду, эта уверенность засела в нём как заноза.

— Есть старое правило, — сказал он. — Никогда не петь морю после заката. Большинство капитанов, если спросишь, скажут тебе, что это просто суеверие вроде "не свисти на палубе" — глупость, которую повторяют по привычке, не задумываясь откуда она взялась. Но некоторые из нас знают, что оно взялось не из воздуха. Когда-то были люди, которых называли поющими. Они умели говорить с морем — не метафорически, девочка, буквально говорить, и оно слушало. Направляло корабли сквозь бури. Предупреждало рыбаков о мелях. Некоторые легенды даже говорят, что поющие могли усмирять целые штормы одной песней. А потом кто-то решил, что это ересь, и поющих почти не осталось.

— Кто решил?

— Не важно кто. Важно то, что если кто-то узнает, что ты — одна из них, это будет куда опаснее, чем светящаяся вода. — Он посмотрел на неё в упор, и в его взгляде было столько тяжести, что Мира невольно выпрямилась ещё сильнее. — Пока ты на моём корабле, ты не поёшь. Ни ночью, ни днём, ни в шутку, ни спьяну — если кто-то предложит тебе выпить, это тоже под запретом, кстати. Ты поняла?

Мира кивнула, хотя по её лицу было видно, что вопросов у неё прибавилось в десять раз больше, чем ответов, которые она получила. Дарнвейл этого ожидал. Он и сам, двадцать лет назад, задавал ровно те же вопросы человеку, который в итоге не ответил ему вообще ни на один — просто исчез вместе со своим кораблём в ту штормовую ночь, и Дарнвейл так и не узнал, что тот знал.

Он не собирался повторять эту ошибку. Не с этой девчонкой.

— Что случилось с вами двадцать лет назад? — спросила вдруг Мира, и Дарнвейл понял, что либо был неосторожен с выражением лица, либо она была куда наблюдательнее, чем полагалось четырнадцатилетней сироте с корабельной шваброй в руках.

— Не твоё дело, — ответил он резче, чем собирался, и увидел, как она отшатнулась — не физически, а внутренне, будто дверь захлопнулась перед самым её носом. Он смягчил тон, насколько мог. — Прости. Это долгая история, и не самая приятная. Может быть, однажды я расскажу её тебе. Не сегодня.

— Ещё одно, — сказал он, когда она уже встала, чтобы уйти. — В следующий раз, когда вода вокруг корабля начнёт светиться сама, без твоего ведома — приходи ко мне немедленно. Не жди утра. Не советуйся с Тоббом. Ко мне.

— А если это случится снова?

— Оно уже случится снова, — сказал капитан Дарнвейл с мрачной уверенностью человека, который двадцать лет ждал именно этого момента и втайне надеялся, что не доживёт до него. — Вопрос только в том, насколько сильно.

Когда дверь за ней закрылась, Дарнвейл ещё долго сидел неподвижно, глядя на карту, которую так и не убрал со стола. Где-то в углу его сознания старик Орвен Сель снова кричал те же два слова в шум ветра, и капитан впервые за двадцать лет позволил себе задуматься: а что, если старик кричал не морю вообще, а чему-то — кому-то — конкретному? И что, если это конкретное только сейчас, спустя два десятилетия, наконец нашло того, кого искало?

Он потянулся к нижнему ящику стола, тому, что всегда держал запертым, и вытащил маленький потрёпанный дневник в кожаном переплёте — судовой журнал "Смелой Чайки", единственное, что он выловил из воды вместе с собой в ту ночь двадцать лет назад. Страницы разбухли и покоробились от морской воды, чернила местами расплылись до полной нечитаемости, но последнюю запись старика Орвена, сделанную за час до катастрофы, Дарнвейл мог бы прочитать даже с закрытыми глазами — читал её столько раз, что выучил наизусть.

"Ветер неправильный, — было написано трясущимся почерком. — Идёт не оттуда, откуда должен. Кто-то там, внизу, взял след и не отпускает. Молю Бога, чтобы это оказалось обычным штормом. Боюсь, что нет".

Дарнвейл захлопнул журнал и убрал обратно в ящик, задвинув его глубже, чем обычно, будто это могло что-то изменить. За иллюминатором сгущалась ночь, и где-то там, в темноте, скользил по волнам его корабль с девчонкой на борту, которая, сама того не желая, разбудила то же самое нечто, что двадцать лет назад отобрало у него первую команду. Он поймал себя на мысли, что впервые за два десятилетия не знает, чего боится сильнее — того, что случится, если он ничего не предпримет, или того, что случится, если предпримет не то.