Глава 1. Первая песня

Мира Кайрен была почти уверена, что первую ночь на борту “Серой Течения” проведёт, блюя за борт, а не совершая государственную измену перед лицом всего океана. Но жизнь вообще любила подсовывать варианты похуже запланированных.

Она стояла на носу корабля, вцепившись в леер обеими руками, и честно пыталась не думать ни о качке, ни о том, что до этой недели самым большим водоёмом в её жизни была бочка для стирки белья в приюте Careth. Луна светила ровно настолько, чтобы превратить чёрную воду в чёрное стекло с серебряными трещинами. А ветер — вот ведь мерзавец — упрямо дул точно ей в лицо, будто хотел удостовериться, что она запомнит его запах: соль, смола и что-то ещё, глубокое и холодное, чему Мира не могла подобрать слова.

Три дня назад она была никем — сиротой без фамилии, если не считать той, что дала ей нянька в приюте просто потому, что “Кайрен” звучало солиднее, чем “найдёныш номер двенадцать”. Три дня назад она мыла полы за похлёбку и мечтала о море так, как мечтают только те, кто никогда его не видел. Теперь море было прямо под ней, огромное и равнодушное, и у Миры начинало закрадываться подозрение, что оно взаимностью на её мечты отвечать не собирается.

— Не пялься так на воду, — буркнул рядом Тобб, юнга лет четырнадцати, всего на два года младше самой Миры, но державшийся с видом бывалого морского волка, который повидал если не всё, то уж точно больше, чем сирота из сухопутного приюта. — Она любит, когда на неё пялятся. Начинает выделываться.

— Море — не девица на танцах, Тобб.

— Ты плавать-то не умеешь, а туда же, споришь с морем.

Он был прав насчёт плавания, и это раздражало вдвойне. За три дня на борту Мира успела узнать о себе как минимум два неприятных факта: что она отвратительно переносит качку в первые часы шторма, и что плавать её никто и никогда не учил, потому что в приюте не было ни моря, ни особого желания у воспитателей тратить время на сироту, у которой и без того мало шансов дожить до взрослой жизни в приличии. Теперь оба факта казались ей особенно уместными для человека, добровольно нанявшегося на торговый корабль.

Она отвернулась от Тобба и уставилась на воду с удвоенным упрямством — просто чтобы доказать, что она не боится. Ни моря, ни качки, ни того, что где-то там, в темноте за бортом, могло скрываться что угодно. Именно тогда она и сделала глупость.

Она напела.

Не песню целиком — три ноты, обрывок колыбельной, которую то ли выдумала сама в шестилетнем возрасте, то ли услышала от кого-то, кого не помнила. Мелодия жила в ней так давно, что Мира давно перестала задаваться вопросом, откуда она взялась — просто напевала её, когда было тревожно, когда было одиноко, когда воспитательница гасила свечу и оставляла комнату в темноте. Три ноты, тихо, себе под нос, просто чтобы перестать слышать скрип снастей и плеск волн о борт.

Вода перестала плескаться.

Сначала Мира решила, что ей показалось — просто затишье, случайность ветра. Потом она заметила, что скрип снастей тоже стих, будто корабль затаил дыхание вместе с ней. Даже паруса над головой, минуту назад хлопавшие на ветру с надоедливым постоянством, теперь висели неподвижно, будто кто-то невидимый ухватил их и держал за края. А потом вода вокруг “Серой Течения”, насколько хватало глаз, начала светиться.

Не вспышкой — медленно, снизу, как будто кто-то там, в глубине, зажигал тысячи маленьких фонариков один за другим. Бледно-зелёный свет расползался по поверхности штилевого, будто застывшего моря концентрическими кругами от борта корабля, и чем дальше, тем ярче он казался, потому что вокруг стояла полная, неестественная тишина. Мира заворожённо смотрела, как свет добирается до самого горизонта, обрисовывая линию, где чёрное небо встречалось с чёрной водой, теперь уже не такой чёрной.

— Мира, — прошептал Тобб, и в его голосе не осталось ни капли насмешки. Он попятился от леера, будто светящаяся вода могла дотянуться до палубы и схватить его за лодыжку. — Мира, что ты сделала?

— Ничего! — Она отшатнулась от леера так резко, что чуть не упала. — Я просто… я напевала. Все напевают.

— Не после заката. Не в море. — Голос Тобба дрожал сильнее, чем должен был дрожать голос парня, который минуту назад хвастался, что видел морских чудовищ размером с два корабля. — Ты что, вообще не слышала правило старого Хассо?

Она не слышала. Она провела в приюте всю жизнь до прошлой недели и о морских суевериях знала примерно столько же, сколько о придворном этикете — то есть ничего, кроме того, что где-то они наверняка существуют и наверняка могут её погубить.

По палубе застучали шаги — тяжёлые, уверенные, узнаваемые с одного удара сапога о доски. Капитан Дарнвейл появился на носу быстрее, чем Мира успела придумать хоть одно правдоподобное объяснение светящемуся океану у себя за спиной. За ним, растрёпанная и с фонарём в руке, спешила боцман Гретта, и следом за ней — ещё двое матросов, чьи имена Мира пока не выучила, но чьи лица теперь были белее парусины.

Капитан был высоким мужчиной с седой прядью в чёрной бороде и глазами того же цвета, что вода вокруг корабля — только без свечения, просто тёмно-серые, усталые и очень, очень внимательные. Он посмотрел на воду. Потом на Миру. Потом снова на воду, и Мире показалось, что второй взгляд дался ему тяжелее первого.

— Все вниз, — сказал он, не повышая голоса, и тем не менее весь экипаж, высыпавший на палубу разбуженный неестественной тишиной, кинулся исполнять приказ, будто он кричал во всю глотку. Матросы толкались у люков, кто-то бормотал молитвы, кто-то попросту крестился на все четыре стороны сразу, будто не был уверен, с какой стороны придёт опасность. — Живо. Все, кроме юнги и девчонки.

Когда палуба опустела, капитан наконец повернулся к Мире целиком. Гретта осталась стоять чуть поодаль, скрестив мощные руки на груди, и её взгляд метался между лицом капитана и светящейся водой с одинаковой тревогой.

— Как тебя взяли на этот корабль?

— Боцман Гретта сказала, что ей нужны лишние руки и что я не задаю глупых вопросов, — честно ответила Мира, стараясь, чтобы голос не дрожал так же явно, как у Тобба. — Кажется, насчёт вопросов она ошиблась.

Что-то дрогнуло в углу капитанского рта — не улыбка, но её дальний родственник.

— Что ты сделала с водой?

— Я не знаю, — сказала Мира, и это было чистой правдой. — Я напела три ноты. Просто чтобы не думать про качку. Это что, запрещено законом?

— Хуже, — сказал капитан Дарнвейл, глядя на светящиеся круги, которые медленно, будто нехотя, начинали гаснуть у самого дальнего от корабля края. Свет уходил так же неторопливо, как и появился, оставляя после себя воду чуть более спокойную, чем требовал ветер, — почти неестественно спокойную, если приглядеться. — Это запрещено морем.

Он ничего не объяснил дальше — просто отдал ещё несколько приказов помрачневшим голосом, отправил Тобба вниз с наказом молчать обо всём увиденном под страхом недельного дежурства на камбузе, а Миру велел не выпускать из виду боцману Гретте, “пока не решим, что с ней делать”. Слова прозвучали настолько зловеще, что Мира всю ночь не спала, лёжа в гамаке в тесном кубрике и прислушиваясь к каждому скрипу, ожидая, что её выбросят за борт с рассветом. Она пыталась представить, каково это — плыть в открытом море без единого шанса выбраться, и обнаружила, что почему-то боится этого меньше, чем следовало бы. Как будто какая-то часть её была уверена, что вода не даст ей утонуть.

Мысль эта пугала едва ли не сильнее самого моря.

Вместо казни на рассвете её просто позвали драить палубу, будто ничего не случилось. Гретта сунула ей в руки швабру и ведро с такой обыденностью, будто вчерашней ночи попросту не было, и весь день гоняла её по кораблю с мелкими поручениями — то передать канат, то помочь с узлами, то отнести воду коку. Но кое-что случилось, и Мира это чувствовала: в том, как некоторые матросы теперь обходили её стороной по широкой дуге, будто она разносила чуму, а не просто мыла доски шваброй; в том, как кто-то украдкой сплёвывал через плечо, стоило ей пройти мимо; и ещё в том, как вода за бортом весь следующий день казалась чуть более спокойной, чем полагалось при таком ветре — будто где-то далеко внизу что-то держало паузу. Слушало. Ждало, не запоёт ли она снова.

К вечеру, отскребая застарелую смолу с досок на корме, Мира поймала себя на том, что уголком глаза следит за горизонтом чаще, чем за собственной работой. Ей казалось, что вода вглядывается в ответ.

— Эй, — Тобб плюхнулся рядом с ведром в руках, делая вид, что тоже занят делом, хотя явно просто хотел поговорить. За день его страх успел смениться жадным мальчишеским любопытством — тем самым, которое заставляет детей тыкать палкой в дохлую медузу, даже зная, что она может ужалить. — А как это было? Ну, когда пела. Ты что, чувствовала что-то?

— Не особо, — соврала Мира. На самом деле она чувствовала — не сразу, а спустя пару ударов сердца после того, как замолчала: лёгкое, почти неуловимое ощущение, будто кто-то далеко-далеко под водой на секунду повернул голову в её сторону. Она решила, что об этом Тоббу знать не обязательно, да и вообще никому. — Пела и пела. Просто вода почему-то решила устроить представление.

— Старый Хассо говорит, что раньше, до Инквизиции, поющих специально искали по всем королевствам. Держали при королевских дворах, чтобы предсказывать бури. — Тобб понизил голос, хотя рядом никого не было. — А потом их всех… ну. Ты понимаешь.

— Не понимаю. Никто ничего толком не объясняет.

— Я тоже не знаю подробностей. Знаю только, что об этом лучше не спрашивать вслух. — Тобб отвёл взгляд, вдруг сделавшись серьёзнее своих четырнадцати лет. — Слушай, я не думаю, что ты чудовище или там ведьма. Просто… будь осторожна, ладно? У капитана свои причины бояться этого больше, чем кто-либо на борту. Никто не знает, что случилось с его первым кораблём, но говорят, он единственный выжил.

Больше в этот вечер он ничего не сказал, но эти слова засели в голове у Миры крепче, чем светящиеся круги на воде, и она унесла их с собой в гамак, где ворочалась до глубокой ночи, гадая, что за тайну носит в себе человек, отдающий ей приказы.