Эхо в камне

Побережье Бретани в декабре пахло йодом, мокрыми водорослями и дровяным дымом. Дорога от леса к морю заняла два дня, и всё это время Шон шёл рядом и негромко напевал мелодию, которую Дара больше не называла колыбельной. Она называла её просто «мотивом», потому что из слова «колыбельная» тянулась ниточка к чему-то, чего у неё уже не было. Ей хватало слышать, как он поёт.

Двадцать третий они прошли ещё на выходе из леса, у изгороди, обсаженной яблонями. Дара оставила на нём красную ленточку, что много лет болталась на молнии её рюкзака, и камень взял её молча, как берут то, чего просили. Он сказал только: «К морю». И ничего больше.

Двадцать четвёртый камень стоял в дюнах, наполовину засыпанный песком, и ветер шлифовал его с обеих сторон, как ремесленник. Дара оставила на нём то, что получила в Роскоффе от Эрвана: тонкую деревянную ракушку, которую хозяин вложил ей в ладонь на прощание со словами: «Не потеряй, это не оберег, а память». Она держала её три дня. Теперь положила на песок.

Камень ответил голосом, но не тем, низким, множественным. Тихо, прямо в ухо, будто кто-то стоял за спиной:

— Дара.

Она не вздрогнула. Она уже ждала.

— Здесь ветрено, — продолжал Эйдан. — Помнишь, ты говорила, что любишь, когда в лицо? Я не любил. Мне казалось, что он выдувает мысли.

Шон, стоявший в двух шагах, сжал кулаки.

— Он что, говорит вот так, каждый раз?

— Когда я готова, — ответила Дара.

Голос звучал мягко, чуть иронично, как всегда, но к концу фразы слова будто разбегались, как косяк рыбы в воде. Дара прижала ладонь к камню и сказала, чтобы слышал только он:

— Ты настоящий?

Пауза. Ветер переменился.

— Я помню тебя, — ответил голос. — Это ведь одно и то же?

Она закрыла глаза. Это не было ответом. Но, кажется, и не было ложью.

Двадцать пятый камень стоял на мысу, где рыбаки когда-то жгли костры для сигнала лодкам. Там, на плоской каменной плите, ещё лежали обугленные поленья. Дара оставила на нём чехол от компаса, истрёпанный, без ремешка: последнее, что осталось от вещей, с которыми она когда-то начинала. Камень сказал голосом Эйдана: «Холодно сегодня, ты забыла шарф». Она послушно поправила воротник, и Шон отвернулся.

Всё это было слишком похоже на разговор по телефону, где связь то есть, то нет. Говорил он тепло, но как-то слишком ровно, будто повторял заученное. Дара замечала, что голос никогда не отвечает на вопрос, сказанный вслух, а только возвращает то, что она сказала раньше, в других местах, другим камням. Он использовал её слова. Её паузы. Её собственное «ты забыл шарф», сказанное на Лисьем холме два года назад.

Вечером у костра, когда Шон ушёл за водой, она достала блокнот и открыла страницы с записями Эйдана. «4 августа». «19 августа». «11 октября». Она перечитала их все, одну за другой. Потом нашла среди них ту, что всё это время не давала покоя: «29 октября. Если дойдёшь, не смотри на корону. Смотри на того, кто её носил».

Она не могла ответить, кто писал это: Эйдан, его память, камень или кто-то ещё. Но вдруг поняла, что это не имеет значения. Голос, которого она так ждала, был не человеком. Он был эхом, оставшимся от человека. Всё, что Эйдан успел сказать, сделать, подумать за свою жизнь, земля сохранила, как сохраняет следы на мокром песке. Камни не воскрешали его. Они его помнили. И Мэйрин, если смотреть правде в глаза, предлагала не вернуть Эйдана, а выменять память о нём на его тень.

Правда была такая простая и такая холодная, что Дара некоторое время сидела, не двигаясь. Потом положила блокнот на колени и вытерла лицо.

Она не успела подумать, что делать с этим знанием, потому что услышала шаги. Шон возвращался с котелком воды, и он был не один. За ним, в нескольких шагах, не касаясь песка, шла Мэйрин.

— Не пугайся, — сказала она Даре. — Мальчик сам меня позвал.

Шон остановился у костра, поставил котелок. Лицо у него было странное, застывшее.

— Я хочу знать, что она предлагает, — сказал он. — Я слышал. Рис говорил, Эрван говорил. Но я хочу услышать от неё.

— Шон, — тихо сказала Дара.

— Не мешай.

Мэйрин склонила голову. Ветки короны на её лбу тускло блеснули в свете костра.

— У меня новое предложение, — сказала она. — Вернее, прежнее, но в другой форме. Эйдан за Шона.

— Что значит «за Шона»? — спросила Дара.

— Один за одного, — спокойно ответила Мэйрин. — Мальчик занимает место в камне. Не умирает. Остаётся там, как остался Эйдан: голос, память, присутствие. А Эйдан выходит. Живой, настоящий, с руками и дыханием. Вы возвращаетесь домой вдвоём. Ты и он. Как в прошлом году.

Слова повисли в воздухе. Костёр потрескивал. Где-то в темноте шумело море.

— Я согласен, — сказал Шон.

Дара шагнула к нему.

— Нет.

— Дара…

— Нет. — Она повернулась к Мэйрин, и голос у неё был твёрдый, ровный, как в те секунды на гребне, когда она держала верёвку. — Это ложь.

Мэйрин не пошевелилась.

— Я не лгу.

— Вы не лжёте, вы не договариваете, — сказала Дара. — Эйдан не может выйти из камня, потому что он не в камне. В камне только то, что он оставил: слова, голос, привычки, память о нём. Он не живёт там. Он умер на гребне Мвилриа, и вы это знаете.

— Дара…

— Вы вернёте не его. Вы вернёте тело, которое будет ходить и повторять его слова, пока корона не заберёт и это. А Шон останется в камне, и никто его оттуда не достанет. Вы хотите двоих. Вы хотите нас обоих.

Мэйрин долго смотрела на неё. Лицо её было очень белым, и в свете костра на нём ясно проступала тонкая сеть трещин, от висков вниз, к скулам.

— Умная, — наконец сказала она. — Я говорила, что ты умная.

— Эйдан просил не соглашаться, — сказала Дара. — Он написал: «Мэйрин приходит. Не соглашайся. Она не договаривает». Я не знаю, он ли это или то, что от него осталось. Но я ему верю.

Что-то изменилось в лице Мэйрин. Не обида и не злость, а нечто более глубокое, почти усталость.

— Он был прав, — сказала она тихо. — Я не могу вернуть мёртвого. Никто не может. Корона может только переставлять то, что есть. — Она посмотрела на Шона. — Мальчик, прости. Я проверяла.

— Проверяла что? — хрипло спросил Шон.

— Готов ли ты. Ты готов. Это редкость. — Она вдруг улыбнулась грустно, по-настоящему. — Но она тебя не отпустит. И правильно.

Она исчезла так же, как появлялась: просто ушла в темноту и перестала быть. Дара опустилась на песок, вдруг чувствуя, что ноги не держат. Шон сел рядом, обхватил колени руками.

— Я бы согласился, — сказал он. — Ты же понимаешь.

— Понимаю.

— Я бы…

— Знаю. — Она положила руку ему на плечо. — Поэтому и сказала нет.

Утром они отправились к двадцать шестому камню, самому дальнему на побережье, у скалы, поросшей жёстким кустарником. Он стоял на краю обрыва, и под ним, метрах в сорока, кипело море. Дара оставила на нём последнее из подаренного Эрваном: маленький кусок янтаря. Камень молчал. Долго. Дольше, чем все остальные.

Она уже собиралась убрать руку, когда услышала.

Не ласковый голос из предыдущих. Резкий, искажённый, со срывом на гласных, как бывает у человека, кричащего сквозь ветер:

— Отпусти!

Дара замерла.

— Дара, отпусти! Слышишь? Отпусти!

И потом, на фоне крика, короткий металлический щелчок. Один. Чёткий. Карабин.

Потом тишина.

Она стояла, и ладонь на камне горела. Она услышала то, что слышала четыре месяца. Те слова, которые каждую ночь произносила в кухонное окно. «Я отпустила». Теперь она слышала, как сказали ей: «Отпусти». Голос Эйдана. Его собственный. Его последний.

— Что? — Шон был рядом, схватил её за локоть. — Что он сказал?

— Он велел мне отпустить, — выдохнула Дара. — Он кричал. Я не помню. Я не помнила, что он кричал.

— Дара…

— Я думала, я сама. Четыре месяца думала, что сама разжала пальцы.

— Ты разжала, — тихо сказал Шон. — Но он просил.

Она смотрела на него и не понимала. Не хотела понимать. Слова ложились одно на другое: «отпусти», «щелчок», «карабин». Что-то в них было неправильное, не сходилось, как узел, завязанный не в ту сторону. Но додумать до конца она не успела: камень под её рукой дрогнул и, как будто выдохнув, выдал последнее:

«К морю. Три камня в ряд. Там тот, кто спит».

Дара отдёрнула руку. Тело била мелкая дрожь.

— Идём, — сказала она. — До двадцать первого девять дней.