Лес в тумане

Дом Эрвана Ле Гоффа стоял у самой воды, на каменном мысу, и выглядел так, будто вырос из скалы. Низкая крыша из серого шифера, толстые стены, голубые ставни, облупившиеся от соли, и во дворе перевёрнутая лодка, под которой гулял рыжий кот. Хозяин вышел им навстречу, не дожидаясь стука: высокий, сутуловатый, с седыми усами и руками каменотёса, широкими, с крупными суставами. Он смотрел на Дару внимательно и не удивлённо.

— Опоздали на неделю, — сказал он по-французски, с густым бретонским выговором. — Я ждал в ноябре. Но ничего. Заходите, дождь.

Внутри пахло рыбой, смолой и яблочным сидром. На столе стоял глиняный кувшин и три кружки, будто их поставили заранее. Эрван разлил сидр, нарезал хлеб и твёрдый сыр, сел и долго смотрел, как они едят.

— Она вас встретила, — сказал он наконец. Не вопрос.

— Дважды, — ответила Дара.

— И предложила сделку.

— Одну. И ещё одну. Я приняла вторую.

Эрван кивнул так спокойно, будто речь шла о погоде.

— Рассказывать вам про корону? Рис, думаю, рассказал.

— Рассказал про Анвен, про воровство. Про то, что корона ест Мэйрин.

— Это правда, но не вся. — Он налил себе сидра, повертел кружку. — У нас есть присказка. Кто носит чужую корону, тот носит чужое лицо. Сначала она отнимает покой, потом сон, потом имя. Кто надел чужую корону, носит её до тех пор, пока корона не начнёт носить его. Мэйрин носит её несколько веков. Она давно забыла, как выглядела. Видели трещины на лбу?

— Видела.

— Они растут. Это не только кожа, это всё, что за ней. Скоро от неё останется только корона, которая ходит и говорит. — Эрван посмотрел в окно, где серый свет полз по воде. — Мне иногда её жалко. Потому она и не злая, потому и честная. Ей просто нечем уже лгать.

— Она хочет сделать из меня замену, — сказала Дара.

— Да. И это не случайность. Ты выбрана давно. Эйдан выбрал тебя, когда рисовал цепочку. Знал, что дойдёшь только ты. — Он поднял на неё глаза. — Не потому, что ты самая сильная. Потому, что тебе есть что оставить.

Шон поставил кружку чуть громче, чем следовало.

— Вы говорите так, будто это подарок. Она теряет себя с каждым камнем.

— Да, — просто согласился Эрван. — А цепочку замкнуть иначе нельзя. Анвен будет спать, Мэйрин умрёт, а корона найдёт кого-нибудь другого, не такого осторожного. Это не выбор между хорошим и плохим. Это выбор между плохим и худшим. — Он помолчал. — Я бы хотел сказать иначе. Но не умею.

Остаток вечера они провели молча. Эрван ушёл в мастерскую, где долго стучал молотком по камню, а Дара сидела у окна и смотрела, как темнеет на западе горизонт. Шон что-то писал на листе бумаги и рвал. Около десяти он подошёл к ней и сел на подоконник.

— Дара. Что бы ни случилось дальше, я хочу, чтобы ты знала. — Он замолчал, подбирая слова. — Что бы ты ни отдала, я всё равно буду рядом. Ты не обязана быть одна.

Она не ответила. Просто положила ладонь поверх его руки, и этого хватило.

Двадцатый камень Эйдан пометил в лесу, километрах в десяти от дома Эрвана. Ехать нельзя, и они пошли пешком, в густом утреннем тумане, который лежал между деревьями, как молоко в миске. Лес был старый, с поваленными стволами, одетыми мхом, с узловатыми дубами, с папоротником по колено. Тропа то исчезала, то выныривала. Дара шла впереди, Шон сзади, и на каждом шаге ей казалось, что кто-то идёт рядом, невидимый, чуть влево, чуть вперёд.

Двадцатый камень лежал на поляне, в круге белых цветов, которые не должны были цвести в декабре. Дара оставила на нём свой последний запасной карабин. Камень ответил: «Дальше, где ручей ходит по кругу».

Двадцать первый был у ручья, который действительно ходил по кругу, огибая плоский валун и возвращаясь в собственное русло. Двадцать второй стоял в лощине, окружённый туманом, таким густым, что Дара видела только собственную вытянутую руку.

На этом камне случилось то, чего она не ожидала.

Они подошли вдвоём. Дара опустилась на колени, нащупала в рюкзаке последнее, что у неё оставалось своего: тонкий серебряный браслет, подаренный Шоном на её прошлый день рождения. Сам не знал, что подарил, думала она, просто Эйдан попросил его передать. Она хотела положить браслет на камень, но Шон вдруг шагнул вперёд и сказал:

— Моя очередь.

— Что?

— Я иду с тобой, значит, и плачу со всеми. — Он достал из внутреннего кармана маленькую металлическую медаль на выцветшей ленте. — Эйдан получил её в школе за плавание. Я хранил восемнадцать лет. Он, кажется, и не знал, что она у меня.

— Шон, не надо. Ты не знаешь, что берёт камень.

— Знаю. То, что ближе к руке. — Он положил медаль на камень и прижал ладонь к холодной поверхности. — Пусть берёт.

Дара вскочила, но было поздно. Камень вздохнул, и туман вокруг него зашевелился.

Шон стоял неподвижно, глядя перед собой. Потом медленно повернул голову к Даре, и в его глазах она увидела то, чего прежде не видела у этого собранного, сурового человека: растерянность, почти детскую.

— Дара, — сказал он. — Как звали мою маму?

Она сглотнула.

— Эйлиш. Эйлиш Бреннан.

— Эйлиш, — повторил он. — Да. Я знаю. Это имя я знаю. Но лицо…

Он поднял руку и растопырил пальцы, словно пытаясь поймать что-то в воздухе.

— Я вижу её. Вижу комнату, где она сидит. Платье. Руки. Но лицо… Там только… пятно. Как смазанная фотография.

Дара схватила его за плечи.

— Тихо, тихо. Дыши.

— Она пела мне. Когда я был маленький. Я помню, что она пела, но… какой голос? — Он говорил всё громче, судорожнее. — Я не помню голоса. Что со мной? Что со мной, Дара?

Камень молчал. Сказать ему было нечего: он просто взял то, что лежало сверху.

Она обняла его, и Шон, не сопротивляясь, уткнулся лицом ей в плечо. Он дрожал мелко, часто, как дрожат при лихорадке. Потом затих.

— Всё равно пойдём, — сказал он глухо. — Не останавливаться. Он так сказал.

Но Дара знала, что не может позволить этому остаться так.

Она дождалась, пока он уснёт в палатке, поставленной на краю поляны, вышла в туман и пошла по лесу без фонаря. Тропы не было, но ноги сами несли её, как несут иногда ночью к воде. Туман расступался. Через сто шагов, у подножия огромного дуба, её ждала тонкая фигура в тёмном плаще.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала Мэйрин. — Ты пришла по поводу мальчика.

— Верните ему, — сказала Дара.

— Я не брала. Камень взял. Ты же знаешь закон.

— Но вы можете вернуть. Корона может перекладывать. Вы так сказали.

Мэйрин долго молчала. В тумане её лицо казалось почти прозрачным, и сквозь белую кожу виднелись тонкие тёмные линии, как жилки на листе.

— Могу, — сказала она наконец. — Но не просто так.

— Что вы хотите?

— То, что ты предложишь сама. Не я назову цену, это не моё право. — Мэйрин склонила голову. — Что готова отдать?

Дара стояла в ледяном тумане и думала. Что у неё осталось? Имя Эйдана. Его руки. Верёвка. Голос на хребте, семь слов. Обрывок фразы, которой она познакомилась с ним. Не так уж много. И она вдруг поняла, что больше всего боится потерять не сами воспоминания, а возможность ещё хоть раз понять, как они жили.

— Хребет, — сказала она. — Тот день, когда мы вдвоём впервые поднялись на Бен-Баллен. Я помню всё: как он ругался, как смеялся, как нёс мой рюкзак, потому что я подвернула ногу. Это моё лучшее воспоминание о нём. Берите.

Мэйрин вскинула голову. Серебряные ветки на её лбу дрогнули.

— Лучшее, — повторила она тихо. — Ты отдаёшь лучшее?

— Вы просили то, что я предложу. Я предлагаю. Верните Шону лицо матери.

— Не лицо, — сказала Мэйрин. — Лицо остаётся в камне, оно слишком глубоко. Голос. Я верну ему голос. Этого достаточно, чтобы помнить.

— Хорошо.

Мэйрин подошла к ней и коснулась её лба холодными пальцами. Дара почувствовала, как внутри что-то оборвалось, тихо, без боли. Как будто вынули занозу, о которой не знала, что она есть. Она увидела на секунду яркий июньский день, склон, зелёный от травы, смеющееся лицо в брызгах дождя, а потом всё потускнело и стало просто словами: «Бен-Баллен». «Нога». «Рюкзак».

Мэйрин отняла руку. Её глаза были странно мокрыми.

— Ты первая, — сказала она. — Первая, кто пришёл ко мне сама. За четыреста лет.

— Я пришла не к вам. Я пришла за ним.

— Знаю, — тихо ответила Мэйрин. — Потому и первая.

Она растаяла в тумане. Дара постояла ещё немного, потом пошла обратно к палатке. На полпути остановилась и поняла, что не помнит, зачем вообще пошла. Только когда увидела спящего Шона, всё встало на место: она вспомнила про мать, про голос, про сделку.

Утром Шон проснулся раньше неё. Она слышала, как он тихо напевает, не открывая глаз. Простой мотив, три ноты вниз, потом вверх. Колыбельная.

— Я вспомнил, — сказал он, увидев, что она проснулась. Глаза у него были красные. — Голос. Я слышу её. Дара, я слышу её голос.

Она улыбнулась. Улыбка вышла вымученной, но настоящей.

— Хорошо.

— Что ты сделала?

— Ничего, — сказала Дара. — Просто поспала.

Он посмотрел на неё долго, потом молча взял её руку и сжал. Он ничего не спросил. Но по тому, как он держал её ладонь, она поняла, что он знает. И что когда-нибудь, в другое время, он спросит.