Шестеро подозреваемых

Полицейский участок Марлоу-Кросса состоял из двух комнат и одной камеры, в которой последние три года ночевал разве что рыжий кот миссис Хоббс, когда его выгоняли из пансиона. В субботу утром констебль Дойл впервые за восемь лет службы почувствовал, что этих двух комнат мало. В первой сидели люди, которых он вызвал. Во второй — он сам, за столом, накрытым зелёным сукном, с блокнотом, тремя заточенными карандашами и стаканом воды, к которому так и не прикоснулся.

Из графства обещали прислать инспектора, но мост через Эйвон вчера подмыло дождями, и инспектор, как сообщили по телефону, «прибудет, как только позволит погода». Дойл повесил трубку с чувством, в котором страх и гордость смешались так плотно, что он не смог бы разделить их даже под присягой.

Шестеро людей. Шесть ключей. Одна ночь.

Он начал с тех, кого знал меньше всего.

* * *

Хелен Фрост села на стул напротив него так, будто стул был её собственностью, а Дойл — клиентом, пришедшим просить ссуду без залога. Ей было лет сорок пять; тёмно-синий костюм, седая прядь в безупречно уложенных волосах, очки в тонкой оправе, которые она снимала всякий раз, когда хотела, чтобы собеседник почувствовал себя неуютно.

— Между десятью и полуночью в четверг я была в банке, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Конец квартала. Отчёт для головного офиса в Бристоле. Ночной сторож, мистер Прайс, открыл мне дверь в двадцать три пятнадцать, он это подтвердит. До того я сидела в кабинете одна. Окна моего кабинета выходят на площадь, свет горел весь вечер, это видели все, кто проходил мимо «Короны».

— Вы… подготовились, мэм.

— Я управляю банком, констебль. Я всегда готовлюсь. — Очки снялись. — Вы хотите спросить, зачем мне ключ от задней комнаты Оскара. Я отвечу. Двенадцать лет назад лавка была на грани банкротства. Банк дал Оскару ссуду под залог здания и запасов. Я лично настояла, чтобы у банка был доступ к самой ценной части имущества. Ключ лежит в банковской ячейке вместе с закладными документами. Я ни разу им не пользовалась.

— А ссуда? Она… погашена?

Что-то едва заметно шевельнулось в уголке её рта.

— Почти. Остаток — дело банковской тайны. Но могу сказать одно: смерть Оскара не принесла банку ни пенни. Скорее наоборот.

Она поднялась, поправила перчатки и уже у двери обернулась.

— Он приходил ко мне в среду, констебль. Спрашивал, можно ли посмотреть ячейку, где лежит его ключ. Я разрешила. Он открыл её, посмотрел на ключ, закрыл и ушёл. Не сказал ни слова. Я подумала, что старый человек просто хочет убедиться, что мир ещё на месте. — Она помолчала. — Теперь я так не думаю.

* * *

Тобиас Лейн пришёл в чёрном — траурная повязка на рукаве, чёрный галстук, лицо, которое он явно готовил перед зеркалом. Он говорил много, мягко, с тем бархатным сожалением в голосе, каким в маленьких городках говорят на похоронах о людях, с которыми двадцать лет не здоровались.

— Сорок лет, констебль. Сорок лет мы знали друг друга. Мы с Оскаром начинали вместе — вы знаете? Маленькая лавка на Уильям-стрит, ещё до войны. Потом каждый пошёл своим путём, но… — он развёл руками, и на пальце блеснул перстень с печаткой. — Такие вещи не забываются.

— Где вы были в четверг между десятью и полуночью, сэр?

— В «Короне» до половины одиннадцатого. Спросите кого угодно, я играл в домино с мистером Роули и молодым Беннетом. Проиграл, кстати, три шиллинга. Потом пошёл домой. Один. Моя жена, как вы знаете, ушла от меня шесть лет назад, а собаки у меня нет, так что свидетельствовать в мою пользу некому.

— Вы заходили в лавку в четверг вечером, — сказал Дойл, сверяясь с записями. — Мистер Хейл говорит, вы разговаривали с мистером Ренвиком о каком-то письме.

Улыбка на миг застыла. Лишь на миг.

— Деловое предложение. Я хотел выкупить у Оскара несколько вещей для коллекционера из Лондона. Он отказался. Старики бывают упрямы, констебль. Это не преступление ни с их стороны, ни с моей.

Он ушёл, оставив после себя запах дорогого одеколона и ощущение, что Дойл только что слушал хорошо заученную пьесу, в которой недоставало одного акта.

* * *

Преподобный Артур Пембри держал шляпу в руках и всё время мял её поля, будто хотел выжать из фетра какой-то ответ. Ему было семьдесят четыре — ровесник Оскара, — высокий, костлявый, с грустными глазами старого пса, который помнит всех, кого пережил.

— Я был дома, — сказал он тихо. — В доме викария. Писал проповедь к воскресенью. Миссис Дейл, моя экономка, ушла спать в половине десятого. Я сидел до часу ночи. Один.

— Вы виделись с мистером Ренвиком в последнее время?

Пауза была долгой. Слишком долгой.

— Нет. Мы… давно не разговаривали как следует. Несколько недель.

Дойл записал. Потом поднял глаза.

— Водитель последнего автобуса из Хартфорда, мистер Симмс, говорит, что видел вас на Марлоу-стрит в четверг в десять сорок пять. Возле лавки.

Шляпа в руках викария замерла. Старик посмотрел на констебля так, как смотрят на человека, неожиданно заговорившего на иностранном языке.

— Я… гулял, — сказал он наконец. — Мне не писалось. Я вышел пройтись. Я часто так делаю. Окно в лавке было тёмным, констебль. Совершенно тёмным. Я постоял и пошёл домой.

— Вы не стучали?

— Нет. — И тише, почти шёпотом: — Господи, прости меня. Нет.

* * *

Морин Кобб пришла с красными, воспалёнными глазами, в том же сером кардигане, и Дойлу вдруг стало стыдно, что он заставляет эту маленькую женщину, двадцать два года вытиравшую пыль с чужих часов, сидеть напротив него на жёстком стуле.

— Я ушла в шесть двадцать, вместе с мисс Ренвик, — сказала она. — Дома была в шесть сорок. Слушала радио, концерт из Лондона. Миссис Тернер за стеной стучала мне, чтобы я сделала потише, где-то в половине одиннадцатого. Она всегда стучит.

— Мистер Ренвик в последнее время спрашивал вас о ключе.

— Да. — Она стиснула сумочку. — Он спросил, уверена ли я, что никогда никому его не давала. Я сказала, что уверена. Он поблагодарил и… — её губы задрожали, — …и сказал: «Я знаю, Морин. Я просто должен был спросить каждого».

— Каждого?

— Так он сказал.

Дойл подождал. Он заметил, что она хочет сказать что-то ещё, что слова стоят у неё за зубами, как вода за плотиной. Но плотина выдержала. Морин опустила глаза и заговорила о погоде.

* * *

Гвендолин Ренвик дала показания чётко и коротко: пансион миссис Хоббс, ужин в семь, книга в комнате, сон около одиннадцати. Миссис Хоббс подтвердила ужин. Остального никто подтвердить не мог, потому что у Гвендолин был собственный ключ от входной двери пансиона, и в десять, когда хозяйка задвигала засов, девушка могла быть где угодно.

Она не сказала Дойлу о письме. О том письме, в котором дядя писал: «Мне нужен человек, в котором течёт моя кровь». Она сама не знала почему. Возможно, потому, что боялась: констебль прочтёт в этих строках то, чего там не было. А возможно — потому, что боялась прочесть там то, что там было.

* * *

Эдвина Дойл оставил напоследок.

Они сидели друг напротив друга — молодой констебль, которого Эдвин помнил мальчишкой, потерявшим ключ от отцовского сарая и рыдавшим на крыльце, и старый слесарь, который тогда открыл тот сарай за минуту гвоздём и куском проволоки.

— Где вы были, мистер Хейл?

— Дома, Перси. Один. Как и каждый вечер последние два года.

— Кто-нибудь видел?

— Разве что фотография моей жены на каминной полке. Но она не даст показаний.

Дойл не улыбнулся. Он долго смотрел в блокнот, где шесть имён стояли столбиком, и возле каждого — алиби. Возле одних — твёрдые, как гранит. Возле других — дырявые, как старое решето. И возле одного — ничего.

— Вы понимаете, как это выглядит, мистер Хейл, — сказал он наконец. Это был не вопрос.

— Понимаю.

— Ваш замок. Ваш счётчик. Ваше слово, что механизм не обманешь. И ни одного свидетеля.

— Понимаю, Перси.

Констебль закрыл блокнот. Потом сделал то, чего Эдвин от него не ждал: вздохнул, как вздыхают мальчишки, когда им поручают невозможное, и сказал уже совсем другим голосом:

— Я вас не арестовываю. Пока. Потому что я не дурак, хоть в графстве, наверное, думают иначе. Человек, который сделал этот замок, не стал бы убивать за ним — он бы знал, что подозрение падёт на него первого. Но мне нужна ваша помощь. В понедельник я снимаю замок с двери. Вы разберёте его при мне. Если его можно обойти — я хочу знать как. Если нельзя… — он замолчал.

— Если нельзя, — спокойно закончил Эдвин, — то убийца — я. Или чудо.

— В чудеса я не верю, мистер Хейл. Я верю в железо.

Эдвин поднялся, надел шляпу и уже на пороге обернулся.

— Двое из шести сказали тебе неправду, Перси. Может, трое. Я видел твоё лицо, когда ты выходил в коридор.

— А вы? Вы сказали мне правду?

Старый слесарь подумал. Честно подумал, потому что Перси Дойл заслуживал честности.

— Всю, какую знаю, — сказал он. — Беда в том, что знаю я ещё слишком мало.