Что помнит вода

Утром я пошла в библиотеку, потому что не знала, куда ещё идти. Центральная библиотека на Джордж-IV-бридж открывается в десять, и в начале одиннадцатого я уже сидела за столом у окна с подшивкой «Эдинбург ивнинг ньюс» за ноябрь двадцатого года и стопкой копий документов, которые когда-то отдали мне в больнице и которые я ни разу не читала от начала до конца.

Это странно, правда? Шесть лет носить в себе смерть и ни разу не прочесть бумаги. Но бумаги были про него, а он был про меня. Я прятала их, как прячут нож.

Теперь я читала. Медленно, ручкой по строчкам, как в школе.

«Автомобиль «Вольво V70», серый, принадлежал покойному Дональду Маклеоду. Найден 15 ноября, в 06:20, в воде у волнореза, примерно в трёхстах метрах от берега. Водитель, Эйлиш Маклеод, обнаружена на берегу в состоянии переохлаждения, сознание спутанное. Пассажир, Руайри Маклеод, отсутствует».

Отсутствует. Слово, которое можно ставить в списке рядом со словами «зонт» и «перчатки».

Тело нашли на девятый день, в гавани Гранитона, рыбак Ангус Грэй. Опознание произвёл Гордон Прайд, «друг семьи». По часам «Омега» с гравировкой и по кольцу. Лицо не опознавалось. Зубы не сверяли, «в связи с состоянием останков и очевидностью идентификации». Вскрытие провели через четыре дня. Причина смерти: утопление.

Я перечитала это три раза. На четвёртый поймала себя на том, что считаю на пальцах.

Волнорез в Крамонде и гавань в Гранитоне разделяют километров пять. Я выросла на этом берегу. Течения там идут вдоль берега и вверх по заливу, к Куинсферри, а не в сторону Гранитона. Ангус Грэй, который нашёл тело, был старым знакомым отца. В день похорон он подошёл ко мне, потоптался и сказал: «Странное дело, девочка. Не туда его вынесло». Я тогда не слушала. Я никого не слушала.

Теперь слушала.

— Вы что-то ищете? — спросила библиотекарь, молодая, с серьгой в носу.

— Да, — ответила я. — Очень давнюю причину.

Я поймала себя на том, что пишу на полях: «Не туда вынесло. Почему опознание — Прайд? Почему без зубов?» Это мелкие, школьные вопросы. Но у вопросов, как у воды, свойство накапливаться.

В полдень я позвонила в полицию Эдинбурга, на Фаунтенбридж, и после трёх переключений попала к инспектору Дугласу Лоу. Он вёл дело об аварии. Я помнила его: высокий, с аккуратными усами, с очень внимательным лицом. Он приходил ко мне в больницу и держал меня за руку, когда я плакала. Я тогда думала, что он добрый.

— Мисс Маклеод, — сказал он в трубку. В голосе была вежливая осторожность. — Чем могу помочь?

— Я хочу посмотреть дело о гибели моего брата.

— Дело закрыто шесть лет назад. Это был несчастный случай.

— Я знаю. Я хочу прочесть материалы.

— К сожалению, доступ закрыт. — Он выдержал паузу, ровно столько, сколько нужно, чтобы я поняла: это решено заранее. — Вы понимаете, там есть фотографии, показания. Это может вас травмировать. Мы заботимся о родственниках.

— Я не прошу заботы. Я прошу бумаги.

— Мисс Маклеод. — Он вздохнул. — Если у вас есть новые обстоятельства, приходите, мы рассмотрим. Но если вас тревожит что-то личное… У нас есть хорошие специалисты, в том числе и по поддержке в годовщины. Это нормально.

В годовщины. Откуда он знал, что я думаю о годовщине?

— Благодарю вас, — сказала я и положила трубку.

Вечером дома я долго сидела, глядя на закрытое окно, на стекле которого морось превращалась в тонкие ручейки. Я не включала свет. Я думала про Лоу, про его слова: «новые обстоятельства». Он не спросил, какие. Нормальный человек, когда ему говорят «у меня есть сомнения», спрашивает хотя бы «какие?».

В половине десятого в дверь позвонили.

На коврике никого не было. Лестничная площадка пуста, окно на пролёт выше мерцало. На ручке двери висел бумажный пакет с логотипом булочной на Рэберн-плейс. Внутри лежала кассета, старая, компакт-кассета «TDK», с картонной обложкой, исписанной цветным карандашом.

Я узнала почерк. Он не изменился. Те же круглые буквы, те же слегка ползущие вверх строчки, как у человека, который всё пишет второпях.

«Выдра и Р. Лето 98. Крамонд».

Я не дышала, когда садилась на пол в прихожей. Потом вспомнила, что у меня есть магнитофон. Старый, отцовский, в шкафу с зимними вещами, с которого я шесть лет не стирала пыль. Я принесла его, воткнула в розетку, вставила кассету и нажала «play».

Сначала было шипение. Потом чей-то смех, детский, переливчатый. Потом голос, мой голос, мне шесть лет, кричащий: «Руайри, ну давай уже, пой!» И ему десять, и он ломается, голос то высокий, то низкий, и он смеётся и поёт «Скай-бот сонг», фальшивя, а я подпеваю и тоже фальшивлю. Мы пели её в лодке. Отец сидел за вёслами и стучал по борту в такт. На плёнке слышался плеск.

Я слушала, и слёзы текли сами по себе, без звука, как вода из крана, который никто не закрутил. Я не знала, кто оставил кассету. Я не знала, зачем. Я знала только, что у кого-то эта запись хранилась шесть лет и что этот кто-то решил принести её мне.

Плёнка дошла до конца первой стороны. Щёлкнул переключатель. Я хотела выключить, но рука не поднялась.

Вторая сторона начиналась с шипения. Долго, секунд тридцать. Я смотрела, как медленно вращаются катушки в окошке. И тут из динамика раздался голос, низкий, взрослый, без обработки. Тот самый, который дважды выходил ко мне в эфир.

— Слушай, — сказал он. — Только слушай. Больше я пока ничего не могу.

Потом снова шипение. И тишина.

Я перемотала, чтобы услышать ещё раз, но слово оказалось одним. «Слушай». Мне показалось, что оно было записано недавно, потому что в нём слышался воздух современной комнаты, а не лета девяносто восьмого. Я прослушала его двенадцать раз. В тринадцатый поняла, что за словом, на самом краю, под шипением, есть ещё один звук.

Тиканье. Очень знакомое. Такое тиканье издавали часы «Омега» отца, которые Руайри носил с восемнадцати лет. Те самые, которые в день похорон выдали мне в полиции в прозрачном пакете, с трещиной на стекле и стрелками, застывшими без двадцати двенадцать. И которые я положила в гроб.